Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 46

— Нашёл ещё список выпускников за последние три месяца, поэтому если выбросите эту папку ради какого-нибудь немецкого радиоприёмника, я вас обоих лично догоню в Москве, — сообщил он, передавая бумаги Штурмину.

— Радиоприёмники уже забрал Сулакшин, так что теперь можно спасать вашу бухгалтерию, — ответил Алексей, спускаясь следом.

На первом этаже ещё пахло гарью, в центральном холле валялись осколки деревянной балюстрады, возле стены лежала немецкая граната без запала, а в кабинетах фронтовые разведчики торопливо проверяли последние шкафы. Алексей остановился возле входа, оглянулся на лестницу и только теперь заметил, насколько быстро всё произошло: меньше часа назад здесь спокойно работала немецкая разведшкола, а сейчас из открытых дверей выносили её архив, во дворе лежала радиомачта и на собственном аэродроме стояли советские транспортники.

Возле полосы уже ревели моторы первого «Ли-2», когда последняя группа вышла из сада, поэтому последние двести метров пришлось почти бежать, волоча за собой мешки и ящики. Копытин встретил их у самолёта, пересчитал людей, молча ткнул пальцем в открытый люк и пошёл к Тихонову, который всё ещё стоял на земле, пока второй борт начинал разбег.

Первый самолёт уже поднялся и уходил на восток, второй оторвался через несколько минут, а третий оставался один на немецком аэродроме, когда издалека наконец донёсся шум машин. Кто именно ехал к школе, разбираться никто не собирался, потому что к этому времени операция уже закончилась, и Тихонов, убедившись, что все его люди на борту, поднялся последним.

«Ли-2» начал движение почти сразу, тяжело покатился по полосе, миновал догорающий учебный самолёт возле ангара и постепенно набрал скорость, пока старая усадьба не поплыла назад за небольшими окнами. Гарсиа сидел на полу возле ящиков с документами и молча перебинтовывал разбитые костяшки, Сунжин наконец позволил Катерине заклеить рассечённую бровь, Голубев уже спал, привалившись к борту, а Руденко всё ещё держал на коленях папку с фотографиями, которую почему-то никому не хотел отдавать.

Алексей сел напротив Бентивиньи и только теперь позволил себе расстегнуть верхний крючок кителя, потому что после нескольких часов ожидания, короткого боя и беготни по усадьбе стало неожиданно жарко. Немецкий генерал сидел спокойно, руки у него были связаны впереди, а рядом молчал Краузе, уже понявший, что задавать вопросы никто пока не собирается.

Когда самолёт набрал высоту и лёг на восточный курс, Бентивиньи повернул голову к маленькому окну, за которым исчезал Новогрудский лес, после чего снова посмотрел на Штурмина.

— Надеюсь, в Москве меня хотя бы познакомят с вашей столицей?

Алексей снял перчатку, посмотрел на содранную кожу возле большого пальца и потянулся к лежавшей рядом медицинской сумке.

— В Москве вам выдадут другую программу, господин генерал, а расписанием экскурсий займутся люди, которым вы наверняка сможете рассказать значительно больше, чем мне.

Глава 14

Продолжаются бои на Крымском полуострове. Окруженная там группировка еврофашистских войск, оказывает ожесточённое сопротивление, армиям Южного фронта, но не в силах сдержать наступательный порыв Красной Армии. В течение девятнадцатого и двадцатого сентября, были взяты города Керчь и Феодосия, а пилоты истребительно-штурмовой авиации полностью прервали воздушное сообщение окружённой группировки с основными частями Вермахта, и всякое снабжение.

От Советского Информбюро. 20 сентября 1943.

Адмирал.

Канарис сидел на застеклённой веранде своей виллы уже больше часа, хотя августовский вечер постепенно становился прохладным, а лежавшая перед ним папка давно перестала сообщать что-либо новое, сколько бы раз он ни возвращался к первой странице. Разведывательная школа под Новогрудками разгромлена, архивы исчезли, большая часть преподавателей и курсантов либо уничтожена, либо захвачена, начальник школы пропал, а вместе с ним исчез Франц Эккард фон Бентивиньи, приехавший туда всего на несколько часов для инспекции и отбора людей.

Никаких подтверждений гибели Бентивиньи германская сторона так и не получила, и именно это Канарису не нравилось больше всего, потому что русские в последнее время слишком часто переставали убивать тех, кого можно было значительно выгоднее использовать живыми. Гот исчез и спустя месяцы не появился среди погибших, несколько высокопоставленных офицеров словно провалились сквозь землю, а сообщения с Восточного фронта всё чаще рассказывали о советских группах, способных работать в немецком тылу с лёгкими радиостанциями, собственной авиационной поддержкой и совершенно неприличной уверенностью, что при необходимости их оттуда ещё и заберут.

Теперь исчез Бентивиньи, причём вместе с людьми, которые знали достаточно много о работе Абвера III, чтобы через несколько месяцев германская контрразведка обнаружила результаты этого исчезновения в виде сорванных операций, арестованных агентов и очередной серии вопросов, которые начнут задавать уже самому Канарису. Его ведомство терпело слишком много провалов, люди Гиммлера давно смотрели на Абвер как на хозяйство, которое однажды можно будет разобрать по собственным управлениям, а оправдывать каждую новую катастрофу необыкновенной русской удачей становилось всё труднее.

Канарис поднялся, прошёл вдоль окон и остановился возле небольшого столика с графином, однако наливать себе ничего не стал, потому что последние месяцы давали достаточно поводов просыпаться среди ночи и без помощи алкоголя. Остер фактически был выведен из игры, Донаньи арестован, армейцы снова что-то обсуждали, искали подходящих генералов, спорили о резервной армии и удобном моменте для устранения Гитлера, только адмирал слушал подобные разговоры слишком давно, чтобы по-прежнему путать намерение с действием.

Возможно, однажды они действительно решатся и доведут хотя бы один замысел до конца, однако доживёт ли до этого дня сам Канарис, теперь становилось совсем не очевидно. Ещё год назад его защищали необходимость Абвера для войны, собственные связи, опыт и привычка Гитлера пользоваться теми людьми, которых он одновременно подозревал и презирал, однако после очередных провалов подобная защита становилась всё тоньше, а в государстве, где служебная ошибка легко превращалась в измену, слишком долго оставаться человеком с неудобными знакомствами было опасно.

Можно было ждать армейцев, надеясь, что на этот раз они действительно решатся на действенные шаги, а можно было попытаться уйти самостоятельно через Швейцарию или Испанию, оставив Германию, которой он когда-то искренне хотел служить, и закончить жизнь под чужим именем в нейтральной стране. Оставалась Англия, где его наверняка приняли бы с огромным профессиональным интересом, однако перед глазами слишком настойчиво возникал Рудольф Гесс, тоже однажды прилетевший к британцам с убеждением, что его готовы слушать, после чего уже в тюрьме обнаружив разницу между ценным источником и желанным гостем.

Канарис знал достаточно государственных тайн, чтобы британская разведка вытряхивала их из него годами, но совершенно не видел причин, по которым после этого ему позволили бы спокойно жить где-нибудь в английском поместье и писать мемуары. И именно тогда среди вариантов, которые ещё несколько месяцев назад показались бы ему почти безумными, остался один, становившийся тем разумнее, чем дольше адмирал его обдумывал.

Россия представлялась выбором почти противоестественным, однако именно поэтому положение выглядело удивительно ясным, потому что Советскому Союзу Канарис был нужен не в качестве красивого политического трофея, а как человек, державший в памяти огромную часть германской разведывательной системы, её людей, зарубежные связи и оперативные планы. Русские наверняка предъявят ему весьма длинный список вопросов, среди которых некоторые будут гораздо тяжелее обычного допроса, однако здесь хотя бы существовало то, чем можно было расплачиваться, а кроме того, советская сторона уже несколько раз доказала способность вытаскивать нужных людей из мест, считавшихся совершенно безопасными.