Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 31

И разведка в этой работе принимала самое активное участие. Радиоцентр под руководством Павла Судоплатова, вела одновременно несколько радиоигр, через захваченные контрразведкой радиостанции групп, заброшенных в СССР, снабжая дезинформацией командование Вермахта, относительно советских планов по Курскому выступу и общего состояния РККА.

В этой ситуации Волкодавы конечно ни в какие выходы за линию фронта не ходили, а работали с предельной интенсивностью по подготовке разведывательно-диверсионных отрядов.

Но и разведывательные органы Германии тоже усилили активность, и в дополнение к британским, американским и прочим шпионам, добавились агенты СД и Абвера, обычно тихо сидевших по своим норкам.

И конечно все разведки с той или иной скоростью вышли на инициатора всех технических идей и предложений по бомбам особого назначения и специального снаряжения. Да и не могли не выйти, потому как слив этой информации стал частью игры НКВД против недружественных разведок. Ну а на кого ещё сливать, как не на опытного диверсанта и бойца экстра-класса?

Разумеется, всё согласовали с Разведуправлением и Генштабом и предупредили самого Штурмина, к чему он отнёсся с философским спокойствием.

«Надо так надо»

И продолжил жить как жил. С утра и до вечера на полигоне и в учебных классах, вечером с Верой в какие-нибудь московские заведения, вроде театров, концертных площадок или гостей, к многочисленным знакомым Веры, а точнее по всем московским квартирам где собирались интересующие контрразведку люди.

Москва весны сорок третьего, уже ожила достаточно, чтобы в неё вернулись почти все, кто уехал в эвакуацию, заработали многочисленные кооперативные рестораны и концертные площадки и если бы не светомаскировка, обязательная для Москвы и Ленинграда, то всё вообще выглядело бы по-довоенному.

Оживал и Ленинград.

Финны отошли от северной линии на линию Выборг — Приозёрск, дав возможность снять часть войск с этой стороны, а железная дорога вдоль Ладоги, работала с максимальной интенсивностью пропуская до ста составов в сутки. Нормы выдачи в Ленинграде восстановили до довоенного уровня, и хотя всё ещё распределялось по талонам, но уже никто не голодал, и не умирал от истощения.

Заодно вокруг города «почистили» все немецкие батареи, и обстрелы практически прекратились, так как стоило пушкам сделать хотя бы несколько выстрелов, как прилетал бомбардировщик и оставлял на месте батареи лунный пейзаж, трупы и пушки с выкрошенными в пыль приборами наведения.

И вообще объёмно-детонирующие боеприпасы теперь выпускались огромными партиями, поскольку решали сразу кучу вопросов. Уничтожение техники на аэродромах, снос окопов и укреплений в полосе наступления, уничтожение автоколонн и радиоцентров, что невероятно бесило весь Вермахт, от маршалов до рядовых, но ничего сделать не получалось. Секрет бомбы спрятали на дно самого глубокого колодца в самой тёмной пещере, а вход ещё и завалили.

И единственный кто знал, что и как работает — капитан Алексей Штурмин — герой советского союза и кавалер трёх орденов Ленина.

Многочисленные «пробные подходы» красоток всех видов, они с Верой обсуждали в весьма издевательском стиле, комментируя движения бёдер, шевеление шеей и демонстрацию внезапно вспыхнувшей страсти, а все разговоры с солидными и почтенными господами сводящиеся к обсуждению цены продажи Родины, вели в специальных комнатах ресторанов, оборудованных звукозаписью, а в некоторых случаях и киносъёмкой.

Самым результативным оказался посланник Ротшильдов Фредерик Моррис, сразу предложивший Алексею поехать в Прагу, не оставаясь на скучный спектакль, чтобы спокойно пообщаться.

Посланник крупного капитала прибыл с Эллис Тарковски, очаровательной девицей едва ли старше двадцати лет, но вполне умненькой, отлично воспитанной, имеющей весьма модельную внешность, и повадки опытной «жрицы любви» что выдавало в ней выпускницу одного из женских пансионов Великобритании уже многие сотни лет, готовивших шлюх для мировой элиты.

Эллис не корчила неземную страсть, демонстрируя скорее умеренный интерес, вполне естественный к молодому капитану и герою Советского Союза, но явно была готова к «продолжению банкета» в любой форме.

Отдельный кабинет в «Праге» оказался небольшим, но обставленным с той основательностью, которая заставляла забыть о войне уже через несколько минут после того, как закрывалась дверь. Тяжёлые портьеры отсекали общий зал, на круглом столе стояли кофе, коньяк, фрукты тарелки с холодной закуской, а официант после нескольких коротких распоряжений Морриса исчез настолько основательно, словно вместе с дверью закрылся и сам ресторан.

Элис Тарковски осталась в общем зале вместе с Верой, чем, судя по выражению её лица, была вполне довольна, а Моррис дождался, пока официант выйдет, налил обоим коньяка и некоторое время рассматривал янтарную жидкость в бокале, явно подбирая форму для разговора, который слишком легко можно было испортить первой же фразой.

— Полагаю, капитан, делать вид, будто я пригласил вас сюда обсудить московские театры, было бы просто невежливо. Вы слишком умны для такой игры, а я слишком стар, чтобы тратить время на плохие спектакли.

Алексей устроился в кресле удобнее и подвинул к себе чашку кофе.

— Тогда не будем обсуждать театр, господин Моррис. Тем более сегодняшний спектакль мне действительно не понравился. И давайте уже перейдём на английский, тем более что я им владею лучше, чем вы русским.

Моррис улыбнулся. Говорил он по-русски хорошо, с лёгким акцентом, который становился заметнее только на длинных словах, но весьма неожиданно молодой капитан говорил по-английски с чистым оксфордским произношением, словно родился и вырос где-то в тех краях.

— Вот за это качество вас и ценят значительно выше, чем вам, возможно, кажется. Вы очень быстро отделяете главное от второстепенного. Насколько я понимаю, советское правительство тоже начало это понимать, но государство всегда остаётся государством: звания, квартира, машина, награды, хорошее содержание. Всё это приятно, однако даже самый щедрый государственный наниматель платит человеку лишь ничтожную часть того, что приносят его идеи.

Алексей уже понял, куда движется разговор, но перебивать не стал.

Моррис сделал небольшой глоток и продолжил значительно спокойнее:

— Речь не идёт о чемодане наличных и ночном бегстве через границу. Это было бы дешёво и, простите, глупо. Но человек с вашими способностями мог бы иметь лабораторию, собственные предприятия, долю в патентах, капитал, который не зависит от очередного решения чиновника, и возможность однажды самому выбирать, чем заниматься. Где именно — в Англии, Америке, Швейцарии или в каком-нибудь другом месте — вопрос второстепенный. Если вы когда-либо решите, что такая жизнь интересует вас больше капитанского жалованья, люди, которых я представляю, смогут сделать переход достаточно безболезненным.

Алексей поднял бокал, понюхал коньяк и поставил обратно, даже не попробовав.

— Хорошее предложение.

Моррис не улыбнулся, но глаза стали внимательнее.

— Я рад, что вы это понимаете.

— Понимаю. Только есть одна неприятность: мне придётся вам доверять.

Несколько секунд банкир молчал.

— Разумеется. Любая серьёзная сделка в конечном счёте основана именно на этом.

— И вот здесь у меня и начинаются затруднения, господин Моррис. У англосаксов довольно своеобразное представление о верности договорённостям.

Моррис чуть откинулся в кресле, приготовившись слушать.

— Например?

— Чехословакия. В тридцать восьмом году четыре державы собрались в Мюнхене и решили, какую часть чужой страны следует отдать Гитлеру. Самих чехов к решению собственной судьбы практически не допустили, зато потом объяснили им, что так будет лучше для мира. Через полтора года оказалось, что для мира это почему-то не помогло.