Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 22

Энтони положил фотографию перед собой.

— Я хочу понять другое. До какой глубины русские уже научились добираться и знают ли они сами предел.

Управляющий по промышленным делам, Томас Хейл, некоторое время молчал, затем осторожно заметил:

— Даже если предел значительно меньше, чем предполагают сейчас немцы, практический результат всё равно впечатляет. Большинство армейских командных пунктов не строят как сделали «Вервольф». Генерал должен иметь возможность командовать войсками, а не жить в шахте.

— Именно.

Ротшильд поднялся и подошёл к окну.

Во дворе Нью-Корта шла обычная работа. Люди входили и выходили из здания, курьеры приносили пакеты, у ворот остановилась машина. Война изменила Лондон, но не отменила банковских часов, счетов, контрактов и телеграмм.

— Мы всё время смотрим не туда и не так, — произнёс он наконец.

Харрис вопросительно поднял голову.

— На бомбу?

— На войну вообще.

Ротшильд повернулся к столу и медленно прошёл обратно.

— Мы привыкли считать, что у войны существует определённая география. Солдат погибает в траншее, командир дивизии рискует меньше, командующий армией ещё меньше. Чем выше человек поднимается по цепочке управления, тем дальше он находится от непосредственного боя. Его можно убить случайным налётом, можно устроить диверсию, но это исключения. Поэтому штабы уводят в тыл, строят убежища, охраняют дороги, и вероятность потери высшего командования становится приемлемой.

Хейл понял его первым.

— А русские одновременно разрушают оба условия.

— Именно это они и делают. Их диверсионные группы добираются туда, куда раньше считалось почти невозможным добраться наземным путём. Теперь появляется ещё и авиационный боеприпас, против которого трёхметрового бетонного купола недостаточно.

Ротшильд снова сел, но доклад уже не смотрел.

— Представьте немецкого генерала через полгода, если русские продолжат в том же направлении. Он знает, что передовая опасна, поэтому переносит штаб на двадцать или пятьдесят километров в тыл. Это не помогает от диверсионной группы. Он усиливает охрану и уходит под землю. Теперь выясняется, что ни бетон, ни толстые перекрытия тоже не дают прежней гарантии. После этого приходится либо уходить ещё глубже, либо дальше от фронта. В обоих случаях критически ухудшается управление.

Харрис задумчиво провёл пальцем по краю фотографии.

— Вы полагаете, это способно изменить организацию штабов?

— Я полагаю, это уже её меняет. Немцы проверяют остальные ставки не из любопытства.

Он ненадолго замолчал.

— Но меня больше интересует то, что будет после войны.

Теперь сотрудники смотрели на него особенно внимательно.

— После войны, сэр? — переспросил Хейл.

— Эта бомба не исчезнет вместе с Гитлером, Томас. Как и люди, которые научились проникать в хорошо охраняемые штабы. До сих пор правительства, банки, промышленники, командование исходили из одного и того же простого предположения: если ситуация становится совсем плохой, наиболее важных людей можно спрятать. Для этого строят защищённые помещения, резервные центры управления, хранилища в скале. Швейцарцы ушли в этом значительно дальше немецкой полевой ставки. Но кто из нас знает, насколько глубоко проходит новая русская бомба?

Никто не ответил.

Харрис наконец заметил:

— Швейцарские сооружения всё-таки совсем другого класса.

— Разумеется. И я предпочёл бы, чтобы они такими и оставались. Но ещё неделю назад немцы тоже были уверены, что толщина их бетона имеет значение. Теперь они измеряют диаметр и глубину воронки и собирают обломки.

Ротшильд взял карандаш, некоторое время вертел его в пальцах и продолжил уже спокойнее:

— Не надо делать из русских волшебников. Возможно, таких бомб у них три. Возможно, удачное попадание получилось случайно. Может быть, более серьёзное перекрытие остановит боеприпас. Всё это возможно. Но если существует хотя бы вероятность, что они нашли работоспособный принцип, нам следует знать о нём значительно больше.

Хейл посмотрел на Харриса.

— Правительство этим уже занимается.

— Несомненно, — согласился Ротшильд. — И именно поэтому я не собираюсь просить правительство рассказывать нам результаты своей разведки. У нас есть собственный путь.

Харрис насторожился.

— Москва?

— Москва.

На несколько секунд в кабинете стало тихо.

Хейл первым покачал головой.

— Просто послать человека и попросить показать новую бомбу бессмысленно сэр. Его даже не впустят на порог.

— Поэтому он и не должен просить показать бомбу.

Ротшильд придвинул к себе чистый лист.

— Что Советский Союз сейчас хочет купить на Западе и получает с наибольшим трудом, или вообще не получает?

Хейл задумался. Вопрос находился уже полностью в его области.

— Практически всё промышленное оборудование идёт с задержками. Американцы поставляют много станков, британцы тоже, но позиции точного и высокоточного оборудования постоянно сталкиваются с приоритетами нашей собственной промышленности. Особенно тяжело обстоят дела с инструментальным производством, точной шлифовкой, расточкой и измерительной техникой. За хорошими координатно-расточными станками очередь существует и без русских.

— Если убрать обычную очередь?

Хейл посмотрел на него уже с интересом.

— Тогда предложение станет выглядеть совершенно другим. Но для этого придётся договариваться не с одним заводом. Потребуются экспортные разрешения, распределение производства, возможно, американские комплектующие. И часть оборудования раньше конца года всё равно никто не изготовит, если конечно мы не хотим залезть в наши кладовые.

— Я не спрашивал, легко ли это сделать. Я спросил, будет ли Москва заинтересована.

— Будет, — после короткого раздумья подтвердил Хейл. — Особенно если не продавать отдельные машины, а предложить комплектное оснащение инструментального завода: высокоточные станки, измерительное хозяйство, инструментальное производство, оптику, калибры. Тогда речь пойдёт не о нескольких дефицитных единицах, а о возможности самим расширить выпуск точного оборудования.

Ротшильд слегка улыбнулся.

— И вот теперь у нас появляется предмет переговоров.

Харрис, до этого слушавший молча, нахмурился.

— И что мы хотим получить взамен? Если сказать это прямо, русские мгновенно поймут причину внезапной щедрости.

— Поэтому ничего подобного в контракте не будет.

Энтони говорил совершенно спокойно.

— Мы продаём оборудование. Они платят за него. Представитель банка приезжает обсуждать финансирование, сроки, транспорт, страхование, лицензии, поставщиков. Он знакомится с людьми Наркомвнешторга, промышленности, возможно, с техническими специалистами, которым предстоит принимать оборудование. Он слушает. Задаёт разумные вопросы. Если разговор когда-нибудь сам дойдёт до новых советских разработок, тем лучше. Если не дойдёт, у нас всё равно останутся хорошие контакты. Ну а если русские дадут настоящую цену, то возможно и контракт.

Харрис усмехнулся.

— Очень дорогой способ завести знакомых.

— Хорошие знакомства часто обходятся дороже.

Хейл уже делал пометки.

— Валюта платежей? Советское золото?

Ротшильд немного подумал.

— Золото примем, если они захотят платить золотом. Но не делайте из этого условие. Нам нужен привлекательный пакет, а не попытка выжать из Москвы максимальную прибыль посреди войны. Посмотрите вариант кредита с государственными гарантиями, часть оплаты после поставки. Если понадобится участие Казначейства, выясните условия до того, как предложение уйдёт русским.

Хейл поднял глаза.

— То есть маржа вас сейчас не особенно беспокоит?

— Маржа должна быть приличной, иначе Москва сразу станет искать, где спрятан крючок. Но заработать на этом контракте какие-нибудь пару десятков миллионов фунтов не является нашей главной задачей.

Он сделал паузу и добавил:

— Особенно если благодаря этим миллионам мы так и не узнаем, способна ли русская бомба пройти десять метров скальных пород над нашим хранилищем в Швейцарии.