Присяга (СИ), стр. 31

Вот тут он побелел.

Он молча смотрел на отчёт, и я видел, как до него доходит то, до чего он не додумывался, покуда считал: что фирма, которую платили трижды в три дня по трём статьям, подряжалась не у постороннего человека, что бумаги эти шли через министерство двора и что на них стоят подписи, разбирать которые ему до сегодняшнего дня не приходилось.

— Ваше императорское величество, — выговорил он, и опять тем, первым голосом, — я не смел бы никого обвинять. Я только числа сложил.

— Вы их и сложили. Обвинять буду я.

Он держался за край конторки.

— Пётр Иванович, слушайте меня внимательно. С завтрашнего дня вы служите при моей канцелярии. Дело у вас будет то же самое: переводить мне числа. Жалованье вам положат сверх нынешнего вдвое, но не в этом дело. Дело в том, что с завтрашнего дня вы человек не департамента, а мой, и всякий, кому вы понадобитесь, будет иметь дело со мной.

— Государь…

— Чином я вас не жалую, — сказал я. — Чин вас сейчас не защитит, а под руку подставит. Защитит другое: то, что все будут знать, чей вы.

Он молчал долго.

— Дозвольте спросить, ваше императорское величество.

— Спрашивайте.

— Мне доводить нынешнюю ведомость? По четырём губерниям. Там за третью треть недосчитано, и, ежели я брошу, начнёт другой человек, а он третьего столбца не ведёт.

Я посмотрел на него.

Ему только что предложили выход из полуподвала, двойное жалованье и защиту государя, и он потратил своё единственное разрешение спросить — на то, чтобы дописать ведомость.

— Доводите, — сказал я.

В свой кабинет я вернулся один.

На другое утро Свешникову отвели во втором этаже стол у окна — не конторку в проходе, а стол, и стул с целой подушкой, и место, куда падает свет.

Дальше всё пошло быстро и почти без меня.

Двадцатого декабря Свешников представил счёт: не приблизительный, а точный, на четырёх листах, с датами, номерами и указанием книг и статей. Триста восемнадцать тысяч с копейками, семнадцать платежей, четыре статьи, одна фирма.

Двадцать первого я подписал всё, что он представил.

Полетели трое: чиновник хозяйственной части, подписывавший распоряжения, и двое из тех, кто визировал; всех троих отдали под следствие, и это было первое за много лет следствие по делам двора, которого не остановили на второй неделе. Мятлев, уволенный ещё в Ливадии, пошёл по этому же делу четвёртым.

Ревизия, назначенная в октябре, наконец дала то, ради чего затевалась.

И не дала при этом главного.

Ни одна из семнадцати бумаг не говорила о том, кем рекомендована фирма и кто велел платить ей трижды в три дня. Подписи стояли чиновничьи. Сорок седьмой счёт — тот, с которого я начал в Ливадии, — в дело не вошёл вовсе: описи, в которой он значился, по-прежнему не существовало, а моя собственноручная копия доказывала только то, что я умею переписывать.

Я держал в руках цепочку, у которой был хвост и не было головы.

А двадцать второго утром Свешников пришёл ко мне сам, без вызова, и остановился в дверях, не переступая порога.

— Ваше императорское величество. Я вчера ходил за вещами.

— И что?

— Стол мой вскрыт. — Он говорил спокойно, но пальцы у него ходили. — Замок не сломан, отперт. Бумаги казённые все на месте, до листочка. А тетрадь моя, черновая, где я считал по вашему делу, — той нет.

— Что взяли?

Он помолчал.

— Пропали выписки: по каким книгам и статьям я смотрел и в каком порядке. По ним видно не то, что я нашёл, а каким путём шёл.

Доказательства вору были не нужны: они уже лежали у меня и пошли в следствие. Он забрал путь — книги, статьи и признаки, по которым Свешников дошёл до суммы. В следующий раз платежи можно будет развести иначе, разбить на другие статьи, назвать фирму третьим сокращением.

Имя ему, впрочем, выдала не тетрадь. Имя выдал я сам, когда при всём департаменте сел за стол Свешникова, заставил его разобрать отчёт и увёл к себе. Я нашёл нужного человека — и в ту же минуту показал всем, кого именно нашёл.

— Пётр Иванович, домой сегодня не ходите. Поживёте покамест здесь, при канцелярии. Комнату отведут.

— Помилуйте, государь, у меня жена и дочери.

— Значит, привезут и жену с дочерьми.

Он всё ещё стоял у двери, и я понимал, что предлагаю защитить не то. Человека можно поселить рядом с караулом; способ, который существует только в его голове и одной украденной тетради, караул не убережёт.

— Завтра запишете не суммы, а действия. Куда посмотрели сначала, почему перешли к другой книге, по какому признаку узнали в сокращённом названии ту же фирму. Потом передадите весь способ двум писарям из разных отделений — каждому по отдельности. Ни один не должен видеть расчёта другого, пока оба не закончат.

Он испугался по-новому — не за себя, а за способ.

— Ваше императорское величество, если он разойдётся…

— Он уже разошёлся. Тетрадь у того, кто её взял.

Кража не уничтожила тайну, а передала её в одну сторону. Теперь способ знали двое, и второй был не на моей стороне.

— Пётр Иванович. Если через год без вас никто не сумеет повторить этот счёт, значит, я вас не возвысил. Я сделал вас новым Мятлевым, только честным.

Через сутки два писаря разошлись на тридцати семи тысячах: один потерял платёж, проведённый закрытым годом, другой дважды сложил одну и ту же фирму под полным и сокращённым названием. Свешников не стал их поправлять — только отметил красными чернилами место каждой ошибки и приписал, каким признаком её ловят. С третьего раза оба независимо вышли на триста восемнадцать тысяч, с той же разницей в копейках, что и он.

Я вызвал дежурного и велел отвести Свешниковым две комнаты над канцелярией, а за семьёй послать закрытый экипаж. Через час по коридору пронесли потёртый дорожный сундук; ещё через десять минут — коробку с детскими башмаками и клетку, накрытую платком. На двери прибили белую карточку: «Титулярный советник П. И. Свешников».

До вчерашнего дня его защищало отсутствие имени на любой двери. Теперь имя висело в трёх шагах от моей канцелярии, чёрными буквами на белом картоне.

Глава 15

Ники

Двадцать седьмого декабря в Зимнем был большой приём, первый после траурного полугодия, и в этом смысле не столько праздник, сколько смотр.

Съехались все.

Гвардия — в парадном, свита — при лентах, дамы — в белом и сером, потому что цвета ещё не полагались; в трёх залах горело столько свечей, что через час у дверей стало жарко, как в бане, и лакеи начали приоткрывать форточки за портьерами.

Аликс стояла со мной первые полчаса, потом отошла к своим дамам.

Дамы у неё теперь были — четыре, из них две настоящие, то есть ходившие к ней и до ноября. Полтора месяца назад вокруг неё было пусто на два шага; сегодня она первая начинала разговор и по-русски говорила короче и увереннее, чем в день венчания. Расстояние, о котором она сказала мне тогда, никуда не делось, но по этому залу она шла как хозяйка, а не как приезжая.

Дядя Владимир приехал в девятом часу.

Он приезжал всегда так, чтобы приехать заметно: не первым и не последним, а тогда, когда зал уже полон и есть кому обернуться. Крупный, широкий, с окладистой бородой, он двигался через комнату, как двигается пароход через лодки, и разговоры сами собой перестраивались под его ход.

Держался он не пустотой, и это надо сказать прямо.

Одиннадцатый год он командовал гвардией и Петербургским округом — всеми войсками в столице и вокруг неё. Девятнадцатый год был президентом Академии художеств. Сидел в Государственном совете. Знал в лицо и по имени каждого гвардейского полковника и половину поручиков, помнил, у кого какая жена, кто чей сын и кому сколько лет до производства.

Ко всякой своей должности он относился всерьёз и ни одной не занимал для виду. В Академии он не числился, а ездил туда, спорил о премиях и покупал картины на свои. В гвардии его любили не за чин, а за то, что он ходил по лагерям, помнил фамилии и заступался за своих перед кем угодно, включая покойного брата.