Урожай еще тот (СИ), стр. 9
— Велизар был красноречивее, — заметил он.
— У Велизара было столько лет практики, а у меня всего несколько дней. Пусть привыкают к стилю.
Результаты появились к вечеру.
Томаты выросли чёрными и мерцающими. Я уже начал к ним привыкать. Перцы тоже не подвели: длинные капии с зеленоватым свечением и завитком на конце. Ароматный базилик встал стеной.
А вот тыква…
Нет, она выросла за ночь, но… Утром я вышел на участок и обнаружил на грядке здоровенный оранжево-чёрный плод размером с хороший арбуз. С одной стороны, у тыквы были два углубления и щель, которые складывались в нечто, подозрительно напоминающее лицо. Очень… очень недовольное лицо. Будто тыкву разбудили в шесть утра и заставили работать.
— Доброе утро, — осторожно сказал я.
Тыква не ответила. Но щель, похожая на рот, стала чуть уже, как будто тыква поджала губы.
— Не принимайте близко к сердцу, — невозмутимо сказал Живко, подавая мне чай. — У велизаровских тыкв всегда было сложное отношение… ко всему. Эта, кстати, ещё вежливая. Предыдущая плевалась семечками.
Ну, не пыталась съесть, уже неплохо.
Морковь удивила больше всего. Я посадил обычную, в смысле, магическую морковь. Выросло нечто ярко-оранжевое раза в три крупнее нормальной. Оно слегка светилось, но в сумерках грядка с морковью выглядела как посадочная полоса аэродрома. И когда я потянул одну морковину за ботву, она пронзительно пискнула.
Коротко, но очень обиженно. Как резиновая уточка, на которую наступили.
Я отпустил ботву и, попятившись, спросил:
— Они все так? — спросил я Живко.
— Только первое поколение, господарю. А потом привыкают. Велизар считал это побочным эффектом, а не осознанным поведением. Морковь не разумна, она просто… реагирует.
— На что?
— Да на всё. Она очень чувствительная.
Я посмотрел на грядку. Морковная ботва покачивалась, хотя ветра не было.
— Ладно, — сказал я (ну а что ещё). — Чувствительная морковь, ходячие сорняки и ворчливая тыква. Нормальный такой огород.
* * *
Вторая зона оказалась сложнее.
Здесь энергия была сильнее, и семена вели себя более непредсказуемо. Часть взошла нормально… Ну, нормально по местным меркам. Зато три семечка из пакетика «Горная слива» (баба Цвета посоветовала попробовать) ушли в землю и… не вернулись. Просто исчезли — ни ростка тебе, ни хоть какого следочка. Земля на том месте чуть просела и стала тёплой.
— Они укоренились глубже, — предположил Живко, когда я рассказал о произошедшем. — Некоторые растения уходят вниз, а не вверх. На этом участке такое бывало. Велизар однажды посадил яблоню. Она выросла корнями вверх, а кроной вниз.
— И? — только и смог выдавить я.
— Яблоки приходилось выкапывать, но они восхитительны.
Я мысленно добавил подземную яблоню в список чудес и продолжил работу.
Но главное событие четвёртого дня произошло ближе к полудню.
Я копал в средней зоне, готовя новую грядку. Лопата мягко входила в землю, потмоу что чернозём тут был маслянистый и податливый. Работа шла в ритме: копнул, перевернул, разбил комья. Копнул, перевернул, разбил. Я почти медитировал, когда внезапно лопата наткнулась на что-то твёрдое.
Камень? Корень?
Я присел и начал разгребать руками. Из земли показалось что-то белое. Хм, гладкое и округлое.
Это… кость? Да, точно, человеческая кость. А если конкретнее, то… верхняя часть черепа.
Я резко отдёрнул руки и плюхнулся на задницу. Сердце колотилось как бешеное. Да, я знал, что тут кладбище. Знал! Живко предупреждал. Однако одно дело знать, а другое — натолкнуться на чей-то череп посреди огородных работ.
— Живко! — заорал я в сторону дома.
— Что? — донеслось из окна кухни.
— Тут… череп.
Повисла пауза, а потом послышалось:
— Не трогайте.
— Я уже потрогал!
Вторая пауза стала длиннее.
— Тогда осторожно отойдите.
Я послушался и отошел метра на три для верности. И во все глаза уставился на то место, где из земли белел кусочек черепа.
Минуту ничего не происходило, а потом земля зашевелилась. Из нее поднималось что-то крупное и весьма костлявое. А еще до ужаса самоуверенное.
Сначала показался череп полностью. Потом шейные позвонки. Широкие плечи в остатках кольчуги, покрытой ржавчиной и землёй. Скелет медленно и немного торжественно поднимался из грунта. Длинные костлявые руки упёрлись в землю по бокам. Показалась грудная клетка, а потом таз и ноги.
Через минуту передо мной стоял скелет самый настоящий скелет в полный рост. Выше меня, кстати. На нем была ржавая кольчуга и шлем набекрень. Пустые глазницы уставились прямо на меня.
Я стоял, не двигаясь и, кажется, не дыша. Рука сама сжала черенок лопаты. Вряд ли лопата помогла бы против скелета в кольчуге, но чисто психологически стало чуть легче.
Скелет моргнул. То есть нечем ему было моргать, но глазницы как-то… сузились и расширились. Потом он наклонил голову набок, словно разглядывая меня, потом — на землю.
И… нагнулся. Костлявые пальцы обхватили ближайший сорняк, аккуратно, я бы даже сказал, деликатно, вытянули его из земли и положили в сторону. Затем последовали другие сорняки.
Скелет… деловито полол грядки.
— Ж-живко! — заикаясь, позвал я, не в силах отвести взгляд от происходящего. Мой голос звучал на октаву выше обычного.
Живко вышел на крыльцо и посмотрел на скелета, работающего на грядке.
— А-а-а, — сказал он. — Костадин.
— К-кто⁈
— Костадин. Болярский воин, погибший примерно в тысяча триста тридцатом году. Не обращайте внимания, господарю. Он безобидный. Семьсот лет тут лежит, размяться хочет.
Я смотрел, как скелет средневекового воина аккуратно выпалывает сорняки на моей грядке. Его движения были точными, можно сказать, заботливыми. Вот он вытащил мандрагоровый чертополох, встряхнул его (чертополох взвизгнул) и отбросил за ограду.
— Он… понимает, что делает? — сипло спросил я.
— Вряд ли. Скелеты не обладают сознанием. Но земля помнит их, а они помнят землю. Костадин при жизни, вероятно, защищал эти места. Сейчас он делает то, что считает нужным: приводит территорию в порядок.
— Выпалывая сорняки?
— У каждого свой способ защиты, — философски заметил Живко.
Костадин, будто услышав, что о нём говорят, выпрямился и повернулся в нашу сторону. Постоял секунду, а потом сделал что-то вроде поклона. Коротко и по-военному резко. И снова вернулся к работе.
У меня по спине пробежали мурашки. Очень странное и ни на что не похожее ощущение от того, что я стою на земле, которая помнит тех, кто за неё погиб, и продолжает о ней заботиться.
— Живко, — медленно произнёс я. — Это ведь не единственный скелет тут, да?
— Нет, — спокойно ответил он. — По моим подсчётам, в этой земле лежат от десяти до пятнадцати воинов. Костадин просто самый… инициативный.
— Знаете, Живко, — сказал я после паузы и попытки все осознать, — когда я учился на агронома, нам рассказывали про севооборот, удобрения и борьбу с вредителями. Про скелетов, которые сами пропалывают огород, почему-то не упоминали.
— Образование нынче уже не то, — посочувствовал Живко.
* * *
К вечеру Костадин прополол три грядки, выкорчевал два мандрагоровых чертополоха и сложил аккуратную кучку сорняков у ограды. Потом постоял, осмотрел результат, как-то удовлетворённо щёлкнул челюстью и ушёл обратно в землю. Просто… погрузился в нее и… все.
— Он вернётся? — спросил я.
— Завтра утром, скорее всего. Он и при Велизаре так делал. Днём работал, а на ночь уходил в землю.
Какой… правильный работник.
Через время я сидел на крыльце, держал чашку с чаем и пытался осознать свой новый быт.
За рабочую неделю расчищены и засеяны две зоны. Уже растут чёрные томаты, светящиеся перцы, ворчливая тыква, пищащая морковь, убийственный базилик и уклончивое смилове биле. Три семечка горной сливы ушли под землю и не вернулись. Один скелет в ржавой кольчуге вышел на прополку. У меня мозоли размером с монету. Зомби продолжает готовить прекрасные завтраки.