Император Пограничья 30 (СИ), стр. 55

— А второе — перегонка, — сказал он.

— Второе — перегонка. Оборудование для неё делают в Баку и не продают никому, и всё упирается именно в это. Контракт на буровые хан Джеванширов подписал со мной в прошлом году и не торговался, а такие люди без торга садятся за стол только с теми, с кем намерены разговаривать и дальше. Я могу вести с ним переговоры напрямую. У Саратова такой возможности не будет, потому что для Баку вы один из десятков поставщиков сырья, а сырьё они получают и так, без всяких одолжений. Значит, порознь ни один из нас не получает ничего: у меня установки без нефти, у вас нефть без установок, а перегонки нет ни у кого из нас. Вместе закрываем и то и другое, а со временем получаем то, чего у нас обоих нет и не предвидится: своё топливо, ради которого не надо никому кланяться.

— Вам-то это зачем? — спросил Гагарин. — Половина чужого промысла не принесёт великому князю девяти земель заметных денег.

Я ответил прямо, потому что врать бессмысленно, а полуправда насторожила бы его сильнее лжи.

— Для развития мне нужно топливо. Стабильный источник. Своей нефти у княжества нет, своей перегонки нет, а первая собственная скважина появится у меня через год-полтора, если разведка вообще что-нибудь найдёт. Коробковская нефть разведана и лежит под ногами. Я плачу за то, чтобы перестать зависеть от чужой доброй воли.

— Предложение щедрое, — Гагарин говорил медленно, глядя не на меня, а на собственные руки. — Именно поэтому оно меня и настораживает. Я управляю Саратовом не первый год и не воевал ни разу. Всего, что есть у Саратова, я добился через сделки и взаимовыгодные переговоры, а вы предлагаете мне за одно лето довести дело до войны с соседом и одновременно получить долю в промысле, чего я безуспешно добивался всё это время. Каждое из этих дел трудно само по себе, а за оба сразу я не возьмусь.

Он всё-таки поднял глаза.

— Мне нужно время подумать.

— Сколько?

— Три недели. Возможно, месяц.

Формально это была просьба. Фактически мне отказали, и мы понимали это оба, а причина, которую он назвал вслух, была настоящей ровно наполовину. Осторожный человек, ни разу не выигравший ничего силой, действительно не полезет разом в две драки, из которых одну не умеет вести, а другую не понимает. Другую причину он не назвал бы и под пыткой, и я на его месте промолчал бы тоже. Сейчас доли равные, и владельцев двое. Через год на промысле будут работать мои установки, в него войдут мои деньги и мои же солдаты, охраняющие объект, а сам Гагарин станет младшим партнёром. Ещё через год ему объяснят, что так получилось само собой. По всей Волге уже второй месяц обсуждали, чем заканчивается такая зависимость: в четырёхстах километрах выше по течению Самарой управляет мой ландграф, хотя прежний князь не сделал мне ничего плохого.

Я не подал виду. Поблагодарил за приём, согласился на предложенный срок без торга и попросил сообщить о любом решении письмом. Гагарин сам проводил меня до лестницы и на прощание сказал, что рад был поговорить со мной напрямую.

«И что теперь? — спросил Скальд, когда машина оторвалась от земли. — Ты пять часов вёз меня в гремящем ящике ради человека, который вышел тебя проводить и ничего не решил».

Уговаривать Гагарина было бесполезно. Оставался один путь — сделать так, чтобы он сам попросил моей помощи. И я даже знал, как.

Глава 18

Двадцать четвёртого июля я отдал два часа журналистам.

Придумал это не я. Год с небольшим назад боярыня Аглая Ягужинская, глава Информационного приказа, положила мне на стол два расчёта: во что обходится опровергать напечатанную неделю назад чужую выдумку и во что обходится первым дать свою версию. Разница оказалась такой, что спорить я не стал.

Собирают их в зале Боярской думы в Угрюме, и не от щедрости: другого помещения, куда влезает столько народу, в Угрюме нет. Тяжёлая портьера у входа, стол под зелёным сукном, герб княжества на стене за спиной, артефактная камера на треноге в центральном проходе, у левой стены столик с водой, за всё время так никем и не тронутый. Заняты были первые пять рядов и половина шестого, и ещё человек десять стояли у дверей.

Сукно на стол постелили зелёное, потому что на совещаниях у соседей стелют зелёное. Почему зелёное стелют у соседей, я выяснять не стал: подозреваю, что ответа нет ни у кого во всём Содружестве, а начало положил какой-нибудь давно умерший чиновник, купивший то, что было в лавке по скидке.

Правило я установил одно: вопросы заранее не собирают. Дарья полгода объясняла мне, что у соседей заведено иначе и что так спокойнее для всех, чтобы не было неприятных сюрпризов, но перестала спорить, когда услышала мой аргумент. Согласованный вопрос слышно по интонации, зал такому вопросу не верит, а человек, заранее знающий ответ, перестаёт слушать и пишет под диктовку. Мне нужно было, чтобы слушали, проявляя искренние эмоции.

Аглая села в первом ряду с блокнотом наготове и смотрела на меня так, будто ждала неудачного слова, чтобы вмешаться. За полтора года она вмешалась всего дважды, и оба раза по делу.

Скальд сидел на карнизе над средним окном и делал вид, что дремлет. Два фотографа сняли его первым делом, ещё до меня.

«Два кадра, и оба в профиль, — недовольно заметил он, приоткрыв один глаз. — Профиль у меня рабочий, спору нет. Только анфас я величественнее, а спросить, с какой стороны меня снимать, никому ещё не пришло в голову».

Обязательно скажу им в перерыве.

«Скажи заодно, что птица голодная».

Птица съела полтарелки орехов.

«Птица съела их вчера, — проворчал ворон. — Со вчерашнего дня у меня упадок сил и головокружение, я отощал и держусь из последних сил!»

Первый час шла обычная работа.

Про железную дорогу я подтвердил то, что и без меня разошлось по газетам: планы строительства четвёртой ветки до Москвы. Один из журналистов спросил о роли нижегородского производства, что я и подтвердил.

Про Самару спрашивали дольше всего, и все вопросы сводились к одному: по своей ли воле присягнул князь Аничков. Я отвечал, что князь присягнул в присутствии всей Думы, что титул, дворец и содержание остаются за его родом и наследуются, а административные вопросы возьмёт на себя ландграф, поскольку Ростислав Данилович уже не в том возрасте, чтобы лично заниматься текучкой. По сути, представил ситуацию как помощь Его Светлости. Желающим предложил съездить на самарские пристани и посмотреть, как разгружают зерно с барж, простоявших на рейде без буксиров с апреля. Двое строчили столь усердно, что я подумал, и вправду съездят.

Про реформы спросили дважды и с двух разных сторон. Обозначил прогресс и грядущие вехи. Пока что несмотря на некоторую турбулентность первых месяцев процесс шёл уверенно, набирая обороты.

Про Казань спрашивали особо активно. Я отвечал одинаково: угрюмских войск под казанскими стенами не было, город взял симбирский князь Киндяков по собственному решению, а к порядку, наводимому суверенным государем в своих новых владениях, Угрюм касательства не имеет. Трое записали. Четвёртый, из брянской газеты, поморщился и сел.

— Ваше Высочество, вас видели в Казани. В тронной палате, в день присяги. Могу я уточнить, что вы там делали, если ваши войска не принимали участие в захвате Казани?

— Видели, — подтвердил я. — Его Светлость князь Киндяков пригласил меня как союзника, и отказаться было бы невежливо. Участие в торжествах было знаком уважения с моей стороны.

— И это всё?

— Это всё.

Он мне не поверил и был совершенно прав.

Про Свияжина под конец первого часа спросил как раз брянский журналист: жив ли казанский узурпатор, где он содержится и состоится ли суд. Я ответил, что генерал жив, вину признал и отрабатывает службой, а суда не будет.

Потом поднялся Святослав Волков, мой двоюродный брат.

Он работал в Муромском обозревателе и спрашивал такое, за что в соседнем княжестве журналиста перестали бы пускать в зал. Сегодня его роль была задать один конкретный вопрос.