Император Пограничья 30 (СИ), стр. 54

В Нижнем Новгороде меня принял Савва Акинфиевич Демидов. Магнат поставил для строительства моей дороги больше металла, чем все прочие вместе, от рельсов до мостовых ферм, и держит облигации третьего выпуска, поэтому долгих объяснений не понадобилось, а я привёз такой же документ.

Сняв очки, Демидов принялся протирать стёкла. Он потратил на это куда больше времени, чем требовалось.

— Мне ждать войны под окнами, Ваше Высочество?

— Под вашими окнами её не будет точно.

— А под чужими?

— Под чужими станет неспокойно, это я вам обещаю.

Демидов остался недоволен ответом и торговался особенно активно. Он захотел без торгов получить весь заказ на металл для всех последующих участков железной дороги. На это я не согласился, зато отдал без торгов весь третий и четвёртый участок до Москвы, который уже обсуждался с Голицыным, и в итоге оба остались довольны.

Оба согласились легче, чем я опасался, и причина у них была общая на двоих. Ссориться со мной им не имело смысла, тем более я просил довольно простую вещь — право прохода армии по реке, даже не по земле.

Весь остаток пути до Угрюма я прокладывал в уме будущий маршрут войска. Часть полков погрузится на суда в Ярославле и Костроме, часть поедет по рельсам до Мурома, там сядут на суда и выйдут в Волгу через Нижний. Ниже Нижнего первый чужой берег — чебоксарский, а сразу за ним начинается Казань, и Казань теперь союзная. Получается, весь маршрут на юг с самого начала зависит от двух подписей, и без них дальнейшие расчёты не имеют смысла. Пока война выглядит выдумкой, их согласие обходится дешевле. Когда война станет реальностью, за них потребовали бы больше.

«Ты таскаешь меня по чужим кабинетам от самой Казани, — ворчливо сообщил Скальд с полки над койкой. — В Нижнем меня вообще назвали галкой. Галкой, Прохор!»

Демидов близорук.

«Он в очках!»

Значит, плохо подобраны.

Из Нижнего судно поднялось по Оке до Мурома. Там меня ждал состав, и вечером четырнадцатого я был дома. Неделя ушла на то, чтобы разгрести накопившееся, а двадцать второго вертолёт доставил меня в Саратов. Авиационного керосина на этот перелёт ушло столько, что Германн, увидев расход, помолчал дольше обычного и всё-таки ничего не сказал.

На подлёте я вернулся к тому, что случилось на тракте. Предвидеть это было несложно: я видел лицо Киндякова, когда объявил об опеке над Мамлеевы, и знал о нём достаточно, чтобы не ждать смирения. Винить его мне не за что. Ровно за эту хватку я его и выбрал, а обвинять скорпиона в том, что он жалит было бы глупо. Значит, нужно решить вопрос с выучкой: он должен усвоить, что мои люди и те, кто под моей рукой, для него закрыты наглухо. Года-двух ровной работы хватит, чтобы ему стало очевидно выгодно держаться при мне и очевидно невыгодно тянуть к чужому, и тогда расчёт превратится в привычку.

Я разглядывал город сверху, пока машина заходила на посадку в закатном свете. Правый берег здесь высокий, Саратов растянулся вдоль него, пристани стояли в три ряда, а за окраиной, у оврагов, поднимались нефтяные ёмкости, крашенные от ржавчины в кирпичный цвет. Жирновское месторождение давало немало сырой нефти, которую потом Гагарину приходилось сплавлять вниз по реке в Баку.

Александр Поликарпович принял меня у себя утром без всякого официоза. Кабинет был большой, светлый, заставленный шкафами с делами до самого потолка, а в приёмной перед самим кабинетом за отдельным столом у стены сидели три юриста и нотариус, и, судя по тому, как перед ними были разложены бумаги и письменные принадлежности, работали они там всегда. У нотариуса поверх прочего лежал незаполненный бланк.

Хозяин кабинета выглядел всё те же сухопарым и аккуратным человеком под пятьдесят, с гладко зачёсанными редеющими волосами и с пенсне на тонком носу. Гагарин говорил негромко, и люди явно привыкли вслушиваться: он никогда не повышал голос.

Я ехал к человеку, которому сам недавно перешёл дорогу. В феврале, в Новой Письмянке, саратовский князь должен был выкупить доли маркграфа Урусова и старшины Усманова и остаться единственным партнёром княжича Марата Тенишева. Дело считалось решённым, но я его развалил, приведя в контору купеческого совета исцелённого старика, которого там уже числили умершим. Скандальной сцены Гагарин тогда не устроил, первым поздравил Аделя Рустамовича с выздоровлением, а в дверях заметил, что завод как стоял, так и стоит, зато альметьевский князь теперь у меня в долгу, и через год это может мне не понравиться. Он один до конца понял, что произошло в тот день за столом.

К Гагарину я ехал за двумя вещами. Первая — река: ниже земель Киндякова и Аничкова она идёт мимо саратовских пристаней, и без Саратова путь на юг обрывается там же, где начинается. Вторая была более амбициозной. За право сплавлять нефть через астраханский порт царицынский князь Хованский платил Вадбольскому не одними деньгами: он исправно сообщал в Астрахань, что и на каких баржах идёт мимо его пристаней, и мои грузы не так давно попали в эти списки наравне с чужими. По этому счёту со мной ещё не расплатились ни Астрахань, ни Царицын. Царицын подвернулся раньше.

— Хованский, — сказал я, когда чай разлили и поднос унесли. — Вы судитесь с ним уже седьмой год. Я предлагаю наконец закончить тяжбу.

Гагарин чуть повернул на пальце простое серебряное кольцо.

— Тяжбу закончит Переславская Палата, Прохор Игнатьевич.

— Палата её не закончит никогда, и вы это знаете лучше меня. Котово — слобода без князя. Права на неё нет ни у Царицына, ни у Саратова: ни родового, ни договорного, ни купленного. Переславль разбирает споры между князьями и признаёт права только при наличии законного основания, а такого основания нет ни у одной стороны, поэтому дело и стоит седьмой год, сколько бы свидетелей вы оба туда ни возили. Слободу получит тот, кто окажется сильнее. У Хованского отличная крепость и многочисленная армия, которую он давно хочет повести в бой, а у вас люди, умеющие писать бумаги. Не нужно быть великим стратегом, чтобы понять, у кого перевес. Я дам вам военную поддержку, которой вам так не хватает, и перевес этот резко пропадёт.

— Занять слободу войсками нельзя, — Гагарин говорил всё так же ровно. — У меня с соседями восемь спорных участков. По каждому мы годами обмениваемся бумагами, и держится это на том, что никто не начинает войну первым. Возьму Котово силой, и в тот же месяц ко мне зайдут в восьми местах, а те места мне дороже чем Котово. Именно поэтому мы с Демьяном Саввичем седьмой год ведём спор через Палату, а не посылаем полки.

— Первым вы и не начнёте, — согласился я. — Начнёт Хованский. Он давно примеряется закончить тяжбу решительным натиском, а повод ему нужен небольшой. Когда он войдёт в Котово, а вы его оттуда выбьете, ваше правило не сломается, а подтвердится: сосед зашёл первым и остался без войска. На восьми ваших участках после этого станет тише, чем сейчас. У Ртищева останется один сосед вместо двух, и он придёт к вам сам, дав вам договорное основание, то самое, которого вы добиваетесь седьмой год.

Гагарин ещё раз повернул кольцо. Он давно этого хотел и боялся собственного желания, что было видно по одной подробности: возражать он не спешил.

— И как именно вы поможете мне?..

— Если начнутся боевые действия, я встану рядом с вами и поддержу вас войсками.

Я не дал паузе затянуться.

— Теперь о промысле. Предлагаю поделить Коробковское месторождение пополам, и речь не только о добыче. Переработка тоже.

Гагарин снял пенсне.

— Промысел горит с октября. Скважину так и не затушили, воевода Ртищев за девять месяцев не собрал на это ни людей, ни средств, и делить там пока нечего.

— Пожаром займусь я сам лично.

Я подождал, пока он положит пенсне на стол.

— В январе я купил в Баку двадцать буровых с трубами, насосами и расходниками. Они стоят под навесами в Муроме и простаивают, потому что бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет, геомантов-нефтяников на всё Содружество считаные десятки, и мне удалось перекупить лишь половину тех, кто нужен. У вас разведанная нефть есть, а установок нет. Это первое.