Император Пограничья 30 (СИ), стр. 29

Порядок этот сложился у него лет двадцать назад. Сначала полежать неподвижно. Потом потянуться всем телом, с хрустом, чувствуя, как расправляется спина и уходит скованность из плеч. Потом сладко, до слёз, зевнуть.

Дальше полагалось думать о вкусной еде, и завтрак нынче обещал быть хорошим. С вечера привезли живых раков и молодую спаржу. Повар грозился подать яйца по-голландски, белый хлеб с солёным маслом и сёмгу. Кофе будет на веранде, под тентом, с видом на воду. К одиннадцати приедет управляющий с портовыми ведомостями. Это скучно, зато после обеда можно заехать в дом на Каспийской, где его ждёт Жанночка, где ему всегда рады и где никто не заводит разговоров о делах.

Вадбольский улыбнулся и потянулся ещё раз, длинно и с удовольствием.

Повернув голову, он почувствовал щекой что-то мокрое.

Рядом лежало что-то тёплое и тяжёлое, и князь, ещё не проснувшись, подумал, что горничная опять оставила на постели свёрнутый плед. Он приоткрыл один глаз.

На соседней подушке, в четверти аршина от его лица, лежала отрезанная человеческая голова.

Глаза её были открыты.

Крик, который у него вырвался, слышали на первом этаже.

Глава 10

Парой дней ранее, поздним вечером, Раиса Лихачёва и Матвей Крестовский стояли в кабинете Великого князя в Угрюме и слушали, что от них требуется.

Вопрос Раиса задала в конце, когда все распоряжения уже были отданы.

— Мы всё равно заглянем к астраханскому князю, — Раиса не стала тянуть. — Отчего не кончить заодно и его?

— Он нужен живым.

— Ваше Высочество, второй раз нас так близко могут и не подпустить.

— У меня на него есть расчёт, — Прохор не поднял головы от карты. — Объяснять я его не стану.

Больше она к этому не возвращалась. В прошлом году она поступила бы иначе, по-своему, однако за случившееся тогда уже поплатилась допуском: отстранённая от службы, она попала к менталистке и вернулась к делам только после исцеления. За это время с Раисы слой за слоем сняли всю броню. Ходить туда снова она не собиралась, поэтому спорить с прямым приказом не имело смысла. Да и раз государь сказал, что враг пригодится живым, значит причина имеется, и это не слепая прихоть.

Матвей вовсе ничего не спросил. Ему хватило того, что ехать предстояло вдвоём с женой, а не порознь.

В Казань они вошли ночью с воды, оставив машину резидентуры в трёх километрах от кремлёвской стены. Двор казанского князя охраняли в два кольца: наружные караулы стерегли ворота и стену, внутренние — крыльцо, коридоры и лестницу в жилую половину. Кроме того, были псарня и ночной дозор с фонарями, обходивший двор каждые три четверти часа.

Матвей пошёл первым, в кошачьем облике. Псы его учуяли, но шума не подняли, привычные к котам, коих при кухне обитало немало, и дозор прошёл мимо него дважды, не сбившись с шага. Внутренние караулы он миновал по карнизу, и открыла ему окно на галерее жена, скользнув сквозь изнанку внутрь здания. Дальше за дело взялась Раиса, и с этого момента видеть их было некому.

Мамлеева взяли в его собственной спальне, не потревожив даже его спящую жену, благодаря тому, что Лихачёва сразу утащила цель на изнанку. Крикнуть он не успел, дёрнуться — тоже, и на галерею они вынесли обмякшее тело, связанное по рукам и ногам, и завёрнутое в его же покрывало. Протащив изнанкой мужа и пленника до самой стены, Раиса потратила изрядно энергии, но к рассвету все трое были уже за километров вниз по течению, в заброшенном лодочном сарае на протоке, присмотренный людьми Коршунова ещё в мае.

Допрос вышел коротким. Казанскому правителю влили «Болтуна» и поставили рядом записывающий магофон. Дальше зелье сделало всё само, так что давить на него не понадобилось. Скользкий, улыбчивый, друживший в жизни только с выгодой, он и здесь принялся торговать: называл суммы и тех, с кем встречался в апреле в Брянске, обещал важные бумаги и деньги, перечисляя людей княгини Одоевской поимённо.

Раиса слушала и не перебивала. Ей нужен был лишь один факт, и он его озвучил: сведения о барже, несущей в связке основную часть груза, он передавал Волжской пеньковой конторе, которая по его мнению являлась прикрытием астраханской резидентуры.

— О планах Астрахани ты знал? — повторила она, чтобы услышать это второй раз.

— Догадывался, — с готовностью подтвердил Мамлеев, который всё ещё считал, что идёт торг.

Больше от него ничего не требовалось.

Раиса выпрямилась, и по одному этому движению казанский правитель понял всё.

— За что?.. — растерянно спросил он в пустоту и не получил ответа.

Застывшая улыбка ещё держалась у него на лице, а глаза уже метались от неё к двери и обратно. Он начал предлагать деньги, назвал сумму, назвал вдвое большую, предложил поместье и во второй раз пообещал свидетельствовать против Одоевской, сбился и стал повторять «постойте» — быстро, тонко, без единой паузы. В этом «постойте» не было уже ни правителя, ни торга, ни крупного княжества, а был обыкновенный человеческий ужас, какой берёт всякого, кто дошёл до края и заглянул во мрак.

Своих ножей Раиса доставать не стала. Она отошла от стула и коротко повела подбородком, передавая дело мужу; прежняя смаковала бы такое собственноручно, а после трое суток ходила бы сама не своя.

Матвей вынул клинок из Сумеречной стали, вспомнил на миг трёх сгоревших гвардейцев, своих сослуживцев, и обошёлся двумя сильными ударами. Первый достался Мамлееву в сердце, чтобы человек не мучился дольше нужного. Князь дёрнулся всем телом и обмяк, и «постойте» оборвалось на середине слова. Второй удар пришёлся уже мёртвому: голову предстояло везти отдельно, а Сумеречная сталь идёт сквозь кость, как сквозь рисовую бумагу. Звук вышел короткий и шуршащий. После него в сарае сделалось так тихо, что с протоки донёсся плеск рыбы.

Матвей вытер клинок об одежду мертвеца и только тогда посмотрел жене в лицо.

— Хороший удар, — сказала та.

Голову уложили в один из тех ящиков с колотым льдом, в которых по всей Волге возят рыбу.

В астраханский дворец они вошли в третьем часу ночи. Посты внутренней стражи там стояли плотнее, чем в Казани, и толку от них было ровно столько же. Матвей задержался у кровати дольше, чем требовалось, разглядывая спящего князя с бородкой, подстриженной по столичной моде.

— Приказ… — одними губами произнесла Раиса.

Он кивнул и вышел первым.

Крик оборвался сам собой, потому что в лёгких кончился воздух.

Вадбольский рванулся прочь от подушки, спиной вперёд, запутался в простыне, смёл её с кровати вместе с собой и рухнул на пол между изголовьем и стеной. Оттуда он и полз, отталкиваясь пятками, пока не упёрся лопатками в резную панель. Простыня осталась намотанной на бёдра; руки тряслись так, что стащить её он не сумел. Его дважды вырвало на ковёр. После этого дышать стало чуть легче, а трясти начало сильнее.

В дверь ломился камердинер. Князь заорал, чтобы тот убирался, и собственного голоса не узнал.

Смотреть туда снова он не хотел и посмотрел, потому что не смотреть оказалось невозможно. Лицо он узнал сразу, хотя виделись они всего однажды, прошлой весной в Москве на торжествах, где казанский улыбался всем подряд и всем подряд что-то обещал.

Дальше Аксентий Евдокимович соображал быстро, и от сделанных выводов к горлу снова подкатила тошнота.

Казанского князя с ним связывало ровно одно: передача информации о том, какие из барж, по документам идущих в Казань, на деле свернут на Муром, а оттуда пойдут дальше, во Владимир. Никаких других дел между ними не было и быть не могло, значит, убрали его именно за это. А раз убрали, то наверняка предварительно вытащили из него и кому он эти сведения сбывал. Кто-то миновал караулы и запертые двери, положив это на соседней подушке, пока он спал и видел чудесные сны.

Никакого послания при голове не имелось, но оно и не требовалось: всё было ясно без слов.

Через четверть часа Аксентий Евдокимович сумел встать и привести себя в порядок. Ещё через четверть потребовал к магофону царицынского князя и говорил осторожно, без имён, потому что привычка беречься сидела в нём глубже страха.