Император Пограничья 30 (СИ), стр. 28

Я поднялся и отошёл к воде.

Месяц я гонялся за врагами, пропадавшими в тумане, и всё это время не происходило ничего волшебного. Они не растворялись, а возвращались домой. Разбойник прячется, потому что ему негде жить в цивилизованном обществе, а солдат идёт в казарму или к жену, и найти его нельзя ровно потому, что он не прячется.

При мысли об Астрахани с Вадбольским ни удивления, ни злорадства я не почувствовал. Крестовский ведь на днях доложил мне слова Хованского про сотрудничество с южным князем, так что оставалось только подтвердить этот факт с обратной стороны. Злее я к тому часу быть уже не мог.

Оставалось спросить последнее, и я вернулся к костру.

— Кто приказал?

— Наш капитан.

— Ему кто?

— Начальник береговой стражи.

— Имя.

— Генерал Жемякин.

Имя мне естественно ничего мне не сказало. Остальные пленники подтвердили то же самое.

Больше никто ничего не знал. Ни приказа, ни князя, ни княжеского человека они не видели. Начальник береговой стражи получает жалованье в Астрахани и служит её государю; на этом сведения кончались, до нынешней ночи ничего сами по себе не доказывая.

Весь юг работает через прокладки и посредников, и это мне выложили ещё зимой, на допросе Хлудова. Хозяин ставит между собой и делом столько людей, сколько нужно, чтобы в случае беды откреститься от любого из них.

Небо над косой начало сереть.

В Угрюм я вернулся вертолётом и собрал у себя троих: Коршунова, Петра Павловича и Артёма.

Протоколы допросов, составленные на месте, лежали на столе, и вслух их никто читать не собирался.

Первым заговорил Стремянников-старший. Он подтянул к себе стопку, выровнял её ребром ладони и начал с того, что было ему явно неприятно.

— Ваше давление на пленников доказательством не станет, Ваше Высочество. Это вы знаете и без меня. Скажу про остальное.

— Крылов подтвердит, что они не лгут.

— Крылов — ваш служащий, а его вывод нельзя подтвердить ничем, кроме его же дара. Вашему слову поверят и без Крылова, тут я не спорю. Только поверить и доказать — разные вещи: против государя нужна улика, которую возьмёт в руки посторонний. Слово захваченного солдата против слова целого князя стоит мало.

Он поднял палец.

— Вы взяли рядовых, а рядовые — это мелкие сошки, увы. Приказ им отдавал не князь, а начальник береговой стражи. Значит, между ими и Вадбольским целых два слоя. Астраханский князь отопрётся от пленников первым же делом. Скажет, что таких в его страже не числится, что они уволены в январе или дезертировали в марте, и подаст бумагу, в которой именно так и записано. У него на юге любую бумагу оформят задним числом, и обойдётся она дешевле миски супа. Можно сослаться на то, что солдаты получили приказ от генерала, но с учётом тех бумаг, это не поможет, да и от генерала Вадбольский при необходимости откажется тоже. Скажет, что тот превысил полномочия, проявил самоуправство, уже отстранён и отдан под суд.

— А коалиция Одоевской этим воспользуется.

— Непременно. Они вывернут всю ситуацию наизнанку. Вооружённый отряд Великого князя в чужих водах, два десятка чужих подданных в темнице, ни одного свидетеля со стороны. И некоторые Бастионы это подхватят.

Он сложил руки на животе и замолчал.

Артём подвинул мне свой лист, не дожидаясь вопроса.

— По потерям. Потерь нет вовсе: обе баржи-наживки целы, ни одной пробоины, ни одной тонны в реку. Майский расчёт Германна можно убрать в стол, он не понадобился.

Коршунов дождался паузы и озвучил итоги по второму каравану, за безопасность которого отвечали гвардейцы под командованием Натальи.

— Второй караван, Прохор Игнатич. Она взяла их выше Дубовки в ту же ночь. Схема сработала без единой осечки: выход перекрыли льдом раньше, чем они развернулись, баржу отстояли, шестерых взяли живыми. Без вашего разоружения пришлось положить самых дерзких.

Родион дошёл до второго листа.

— Показания полностью совпадают с полученными при вас.

Договорил он коротко. Люди, которых взяла Наталья, вышли к той самой барже, которая значилась основной в рейсовом плане царицынского покупателя. Напали они именно там, где в том же плане была назначена ночёвка. Мои гости пришли по казанскому рейсовому плану, к казанской барже и прямиком на нашу стоянку. Каждая ложь ушла по своему адресу и по нему же вернулась.

Выходит, наводки Астрахани давали оба князя.

— По Мамлееву есть ещё одна находка, — сказал Коршунов. — Встреча с людьми Одоевской у него состоялась ещё в апреле, теперь это подтверждено вторым источником. Он к ним не примеривается. Он к ним уже примкнул.

— А Хованский?

— Тот, как и сообщил Крестовский, платит таким способом за транзит. Мимо Астрахани его нефть в Баку не попадёт, и за проход он платит не только деньгами, но и сведениями. Он делает это не из злобы, Прохор Игнатич. Просто платит дань.

Как будто бы мне от этого должно быть легче.

Я подошёл к окну.

С продавцами выходило и вовсе скверно: договоры исполнены до последней тонны, и ни один из четверых не сорвал ни единой поставки. По меркам Содружества они не нарушили ни одного закона, юридического или тем более нравственного. Просто Хованский с Мамлеевым весь май передавали врагу сведения о моих караванах, потому что у княжества нет постоянных друзей и постоянных врагов, есть только постоянные интересы.

Стена за стеной, и каждая сложена не из вражеской дьявольской хитрости, а из правил и законов.

Злость моя к тому времени улеглась. Месяц назад, на песке ниже Ахтубинска, рядом с телами троих погибших гвардейцев, она ещё жгла меня изнутри. Теперь от неё остались только угли и неоплаченный счёт, который следовало предъявить.

Я повернулся к столу и сказал два предложения.

— Раз по закону мы ничего сделать не можем, ни с Астраханью, ни с Казанью, ни с Царицыном…

Пётр Павлович наклонил голову, соглашаясь.

— Значит, будем действовать вне закона.

Артём поднял на меня глаза и тут же нервно опустил. Коршунов не шевельнулся вовсе, и я знал, что он ждал этих слов со вчерашнего вечера.

Оправдываться я не стал ни перед ними, ни перед собой. Решение это я принимал не в горячке и не впопыхах: перебрав все варианты, я не нашёл ничего, а мои люди страдают и будут страдать дальше, пока против них ведёт необъявленную войну тот, против кого закон бессилен. Цену такого решения я сознавал в полной мере.

Смешнее всего было то, что всю весну я вёл эту войну по закону. Судился в Переславле, вытряс право преследования у камышинского князя, а потом заключил такие же соглашения ещё с четырьмя и радовался, что защищаю свои интересы, не поднимая войска и не теряя репутации. Добивался я всего этого не зря, но сегодня всё это мне просто не помогает.

С Мамлеевым и с Хованским я поступлю по-разному, и оба горько пожалеют о своих решениях.

— Родион, зови Лихачёву и Крестовского ко мне сегодня же. Задачу поставлю сам.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

— Что делаем с пленными?

— Всё ещё плывут.

— Держать под охраной, кормить, целителя к тяжёлым. Живыми нужны все до одного.

К вечеру Лихачёва и Крестовский стояли у меня в кабинете, и разговор занял всего восемь минут.

В Астрахани день князя Аксентия Евдокимовича Вадбольского начинался в половине девятого, и всегда одинаково.

Сквозь шторы проникало ровно столько света, чтобы в спальне сохранялся мягкий приятный полумрак. С реки тянуло прохладой — единственной за весь день: к полудню город раскалялся, как печь. Поэтому утренними часами князь дорожил особенно. Простыни были из Европы, тончайшие, менялись через день. Под потолком лениво вращался артефактный вентилятор, самостоятельно генерирующий прохладный воздух, и тень от его лопастей ползла по резной спинке кровати.

Он проснулся сам, без стука и без будильника, и первые минуты не открывал глаз.