Император Пограничья 30 (СИ), стр. 26

— Ясности нет, — начал Родион. — Есть двое, на которых указывают косвенные улики, но этого мало. Установить за ними слежку?

— Нет. Подозреваемых двое, и оба у нас покупатели. Два каравана уже запланированы: казанский и царицынский. Вот на них и проверим обоих.

Германн поднял голову.

— Но там ведь топливо настоящее?..

— Настоящее. Пустая баржа сидит высоко, и это видно с воды за полкилометра. Тот, кто на нас нападает, пустышку опознает раньше, чем подойдёт на выстрел, и в ловушку не полезет. Придётся рискнуть.

— А врём тогда в чём? — спросил Дементий.

— В частностях. Про то, чей груз, соврать нельзя, зато можно наврать про всё, чего с берега не разглядишь. Первое: в какой из барж внутри связки идёт основной объём. Второе: где караван встанет на ночёвку. Обе эти вещи знает только покупатель, и обе он получит от нас в письменном виде, вместе с фрахтовой запиской. Казанскому напишем одно, царицынскому другое, и посмотрим.

Коршунов начал улыбаться примерно на середине моего объяснения.

— И встанем мы, стало быть, там, где написали.

— Именно. Ударят по цели, названной в казанском источнике, значит, течёт оттуда. Ударят по царицынской, аналогично. Ударят по обеим сразу, что тоже возможно, значит, разбираться будем с обеими протечками, и тогда мне станет ещё проще.

Германн переложил бумаги и назвал цену ровным голосом человека, который сосчитал её сразу:

— Две связки по три баржи в каждой, из них четыре наливные, Прохор Игнатич. Даже если сгорит по одной в каждой, убыток выйдет такой, что июньскую заявку Гаврилова Посада я закрою на две трети, а Фишеру придётся ждать до августа. Если же сгорит больше…

— Понял.

— И ещё одно, Ваше Высочество, — сказал Дементий. Он смотрел не на меня, а на свои колени. — Люди на этих баржах будут настоящие, как в ту ночь под Ахтубинском.

Про троих он не сказал ни слова сверх этого, и больше не требовалось. Имена сейчас вырезают на стеле, и в комнате их знал каждый.

— Знаю, лейтенант. Плачу и эту цену. Разница в том, что в прошлый раз мы платили ни за что, а теперь получим имя врага и, надеюсь, улики. Дальше слушайте задачу, она у нас обратная той, что была в апреле.

Я разложил перед ними карту плёса.

— В первом бою они лезли к нам сами, и вся работа делалась на судне: гвардия встречала их у борта и клала на месте. Эти на палубу не поднимутся вовсе. Работают они с дистанции и уходят, ни разу не притираясь к нашим бортам, значит, встречать нам некого, и ловушку надо ставить не на судне, а на воде. Держится всё на одном: возможность отхода надо отрезать в первые секунды. Вот как мы поступим…

Глава 9

Ночь на одиннадцатое июня выдалась безлунной, и это было первое, что пошло по плану.

За Чёрной косой чистая вода сжималась в полосу шириной в две баржи. Слева тянулась песчаная гряда, намытая половодьем, справа торчали коряги на мелководье, и всякому судну, идущему снизу, приходилось здесь переходить на самый малый ход. Ночевать под косой считалось у бывалых волжских матросов последним делом. Дно там песчаное, якорь в нём не держится, и судно за ночь стаскивает вниз по течению. Вода к утру спадает, отмель прирастает, и баржа, вставшая с вечера на глубине, к рассвету сидит на дне. Ниже косы река заворачивает назад, к берегу, и подхваченное ею судно разворачивает поперёк и тащит боком на песок. Свернуть при этом некуда, и на мель садится не одна баржа, а весь караван.

Именно поэтому место и годилось. Выбирал я его не для ночёвки, а для драки, и годилось оно по двум причинам сразу.

Первая заключалась в том, что в такую стоянку верят. Ловушка держится на одном: противник должен прийти туда и тогда, куда и когда мы его позвали. Значит, место выбираю я, а подсунуть его надо так, чтобы в выборе не заподозрили недоброго умысла. В рейсовом плане, известном казанскому покупателю, стояло, что караван встанет на якорь под косой и тронется с первыми лучами, и тот, кому эта строчка попадётся, прочтёт её как чужую оплошность.

Вторая причина заключалась в том, что это место связывает подошедшего. Судно на якоре стоит неподвижно, и людей можно развести по бортам и по берегу загодя, а не бегать с ними по палубам в темноте. Попробуют нападающие уйти вверх, придётся идти против течения мимо нашего же каравана и подниматься дальше в реку, где им негде укрыться и незачем быть. Остаётся вниз. Значит, перекрывать надо одно направление. Вот и выходило, что подойти к нам можно одной лишь дорогой и уйти тоже, потому что свернуть тут некуда.

Так мы и поступили.

Связка шла за буксиром «Ёрш» и состояла из трёх барж: одной с солью и двух наливных. Главной наживкой шла концевая, названная в том же рейсовом плане баржей с основным объёмом: её можно было расстрелять проще всего, а случись что, её отцепили бы, не разбирая всю связку. Топливо в ней хранилось настоящее, до последней тонны, иначе её опознали бы с воды раньше, чем подошли на выстрел. Людей сняли с неё ещё засветло, кроме одного человека. Фонарь на носу оставили гореть, на корме бросили ведро и брезент, и со стороны она выглядела так же беспечно, как все прежние.

Гвардейцев я с вечера посадил укрыл под косой, у самой воды, где лодкам врага предстояло встать. Камыш там стоял стеной, уходя вниз чуть не на километр, так что спрятать в нём можно и роту. Иначе было нельзя: эти ублюдки на борт не полезут, будут бить издали и уйдут, а с палубы до них не дотянуться ничем кроме огнестрела. Нам же они нужны живыми.

Криоманты сели в те же лодки, что и гвардейцы: у них была важнейшая задача, а начни кто бить по камышу, пуля нашла бы сперва выставленный барьер.

Место для лёжки вычислялось без всякой хитрости. Бьют налётчики всегда по наливной, а концевой у нас шла как раз она, и примерное расстояние, отмеренное вниз по течению от её борта, ложилось в одну и ту же точку.

На баржах остались гидроманты, на буксире — матросы. У каждого каната посадили одного с топором на случай, если дело всё-таки обернётся скверно. Двадцать шесть бойцов, шестеро волжан, два гидроманта, два криоманта. Дементий обошёл всё это дважды и остался доволен.

— Не уйдут, Ваше Высочество, — ухмылка появилась на его лице. — Если я хоть что-то в этом понимаю, никак им не уйти!

Обходить своих перед боем я начал тысячу лет назад и не бросил до сих пор. Шагая, я запоминал лица на случай, если кого-то из них больше не увижу. Красивых слов при этом не произносил, потому что незачем: просто делаем свою работу, пафосные речи тут не нужны.

Макар, спускаясь в лодку, держал в руках очки ночного видения и не знал, куда их деть. Эти очки Сазанов делал по образцу тех, что носит Марья Брагина, только проще и без хитростей с жизненной аурой, чтобы ускорить изготовление. Стекло собирало любой свет, какой находило: свет звёзд, блики на воде, отблеск жести. Из этого оно складывало серую зернистую картинку без теней. Мои гвардейцы и без того видели в темноте благодаря улучшения Зарецкого. Разница между «вижу» и «вижу за полтораста метров» обошлась мне в три круглосуточные смены артефакторской мастерской в Бастионе, и я считал, что взял дёшево. Одну пару из этой партии отдали Шадрину, хоть он и не гвардеец: работать ему предстояло по тому, чего с баржи не разглядишь.

За прошедшие века в устройстве засады не изменилось почти ничего. Сидеть тихо, дать подойти, отрезать пути к отступлению. Разве что одежда изменилась на более удобную. В непромокаемой куртке лежать в кустах гораздо комфортнее.

Дементий перебрался ко мне в начале второго.

— Триста метров, Прохор Игнатьевич. Четыре лодки.

Шли они ровно и медленно, выключив двигатели. Это их и подвело. Человек, девять раз сделавший одно и то же и девять раз ушедший целым, на десятый идёт по накатанной, расслабившись.

Я дал им приблизиться.

На сорока метрах лодки развернулись поперёк течения и встали. Ни крика, ни крючьев, ни попытки притереться к железу. Стволы автоматов навелись на цель.