Император Пограничья 30 (СИ), стр. 25

Артёма Стремянникова я поднял магофоном в тот же вечер, ещё с палубы, не дожидаясь берега, и потребовал от него не убытки, а бумаги: накладные, коносаменты, фрахтовые записи по всем караванам, в которых пострадали мои баржи, с апреля и по сей день.

Он принёс в поместье папку к утру и начал, как всегда, с извинения за то, что не смог раньше.

— Я взял всю статистику по нашим судам. С начала мая наших караванов прошло одиннадцать, сгорели три. Во всех трёх шло горючее, что для нас берут Казань и Царицын. Восемь остальных везли, купленное на имя Твери и Нижнего Новгорода. Их не тронули вовсе.

Дальше всё разворачивалось само. Топливо я беру не напрямую, а через соседей: они выкупают его по старым договорам, бумага выписана на них, их имя и их фрахт стоят в накладной, а мне горючее уходит потом и с наценкой. С воды все караваны выглядят одинаковы. По какому договору взято горючее в трюме, ни один человек на берегу не скажет. Выбирали, однако, не наугад. Восемь караванов от двух покупателей дошли целыми, три от двух других сгорели все. Значит, во всей цепочке ровно один человек знает, что топливо с этих барж пойдёт в Угрюм, и человек этот — покупатель, на которого бумага и выписана.

Коршунов, услышав эту информацию, почесал бровь.

— Ядрёна-матрёна, слишком точное совпадение, Прохор Игнатич, но само по себе ещё не доказательство. То, что казанский с царицынским князем стоят в бумагах, ещё не сажает их за один стол с бандитами. Пока у нас на них ничего, кроме логики и арифметики.

— Согласен. Поэтому проверять будем всех четверых для порядка. И для этого закажем через каждого по новой партии, но с зазором по времени. Понял, кого послать?

— Раису с Матвеем, — сказал он без малейшей задержки. — Если надо тихо и быстро, лучше не сыскать.

В Твери Раиса Лихачёва провела две ночи и не нашла ничего.

Дворец княгини Разумовской стоял в старом кремле, и охрана в нём была поставлена лучше, чем в иных банках, но против тенеброманта её ранга это значило немного. Раиса вошла в изнанку у наружной стены, а вышла уже в галерее второго этажа, где тени лежали ровно и никого не смущали. Варвара Алексеевна работала за полночь, и занималась денежными вопросами: кредитная линия Торжку, залоги, поручительства и разбор сметы, в которой миниатюрная женщина с каштановым узлом на затылке отыскала подчищенную строку и заставила своего казначея объяснять её стоя. Сомнительной переписки или иных улик не нашлось ни в кабинете, ни в конторке секретаря.

Проверка Нижнего Новгорода досталась Матвею Крестовскому и заняла полтора дня. Демидовский двор кишел приказчиками, и злых собак на нём держали не для красоты, только сидели они на коротких цепях у ворот, а рыжий кот прошёл к чёрному крыльцу вдоль дальней стены, и никто на него не оглянулся. Вечер метаморф отлежал на сундуке в передней, где обсуждали облигации и новый участок железной дороги, ночью обернулся человеком и перебрал в конторе подшивки, а под утро выбрался тем же путём. Топливом магнат торговал охотно и наценку задирал без всякой неловкости, потому что дружба дружбой, а табачок врозь. Про то, что информация сливается на сторону, в его бумагах не было даже намёка.

Царицын встретил Матвея жарой и вонью мазута от нижних причалов.

В княжеский особняк Крестовский вошёл поутру, и это время суток он выбрал сам, не из удобства, а по расчёту. Про подагру Демьяна Саввича на пристанях знали все, как и то, что в эти часы к нему не суются даже доверенные сподвижники, а раз не лезут свои, то и чужих глаз поблизости не будет. Кот прошёл вдоль стены, поднялся по внутренней лестнице, скользнул в приоткрытую дверь и улёгся на шкаф в углу кабинета, уткнув нос в лапы.

В первый день ничего интересного не произошло, зато утром второго Хованский разбирал счета. Рослый, тучный, с багровым лицом, он сидел боком к столу, вытянув больную ногу, и перстни на его пальцах постукивали по столешнице всякий раз, когда приказчик называл очередную цифру.

— Астраханские документы за майский транзит, Ваша Светлость. Причальный сбор, стоянка под перевалку, лоцманские, шестеро суточных. Итого выходит на четверть больше апрельского.

— На четверть⁈

— На четверть, Ваша Светлость.

— Они хоть вдвое поднимут, Игнат, а принять придётся. Мимо Астрахани моя нефть на Каспий не выйдет, и торговаться мне нечем, — Хованский подвигал ногой и поморщился. — Дальше.

— Дальше приписка. Просят, как всегда, дополнить информацию.

Приказчик сказал это ровно, не поднимая головы, и князь так же ровно ответил, глядя в столбец:

— Из последней партии три наливные баржи уходят к угрюмскому покупателю. Номера впиши все три, и осадку впиши тоже. Вечером передашь тем же порядком.

Ручка заскрипела. Разговор на этом не остановился, и никто из двоих не сказал ни слова о том, зачем это нужно. За приписку взялись, как берутся за пошлину: она стояла в счёте, значит, её оплачивали.

Хованский стукнул ладонью по столешнице и проворчал себе под нос:

— Деньги, деньги, а сверху ещё и доноси им…

— Про соль ещё, Ваша Светлость.

— Про соль допиши, что за простой платить не будем, пусть ищут дурака в другом месте.

Дальше пошли пенька, пошлины и тяжба за Котовскую слободу, и больше в это утро ничего сказано не было.

Матвей пролежал на сундуке ещё четверть часа, потом сошёл вниз и выбрался на улицу через кухню. Выводов из услышанного он не делал, потому что посылали его не за этим. Задача его была принести слова в том виде, в каком они прозвучали, и он повторил их про себя дважды, чтобы не потерять ни одного.

Казань обошлась дороже.

Князь Мамлеев говорил мало и не при слугах, подслушивать у него было нечего. Раиса пошла искать бумаги. Канцелярия занимала весь нижний ярус восточного крыла, писари сидели там до полуночи, а после полуночи в коридоре ставили ночных сторожей. Она вошла между двумя обходами сторожа и работала в полном мраке, не нуждаясь в источниках света — преимущество тенебромантии.

Торговая переписка лежала в общих подшивках и не представляла интереса. Раиса взялась за приходные книги.

Нашлось там две записи. В мае на счёт казначейства поступили крупные суммы, обе без указания за что. Ни товара, ни подряда, ни услуги за этими деньгами не стояло. Обе записи прошли по статье прочих поступлений, куда сваливают всё, чего не хотят прямо называть.

Магофон лежал в кабинете князя, в запертом ящике стола. Раиса открыла на нём журнал вызовов и отмотала к началу весны. Говорил казанский государь помногу и со всеми подряд, и почти каждый номер был подписан именами. Кроме одного. Этот значился, как «Волжская пеньковая контора». По нему говорили дважды.

За пару дней до поступления денег. Оба раза.

Уносить бумаги или магофон она не стала. Пропажу заметили бы к обеду, а с ней заметили бы и то, что во дворце кто-то был. Раиса переписала своей рукой даты, суммы, номер магофона и название конторы, после чего убрала всё на прежние места.

На обратном пути, у самой лестницы, ей встретился сторож, и встретился некстати: фонарь он поднял чуть раньше, чем она успела уйти в тень, поэтому ей пришлось отшатнуться за угол. Мужику было под шестьдесят. Щурился он подслеповато и без всякой тревоги, уверенный, что показалось. Она стояла в двух шагах от него и слышала, как тот сопит.

Год назад из этого коридора старик бы не вышел. Раиса знала это про себя точно, без всякого самообмана. Знала она, и что после такого убийства ей было бы легче ровно на одну ночь, а потом опять тяжелее. Она отошла назад и ушла изнанкой сквозь стену, оставив старику его вахту.

В начале июня я собрал совещание у себя в кабинете.

Коршунов положил на стол доклады Раисы и Матвея, Артём принёс свою папку, Германн — расчёт по остаткам, а Дементий приехал точно к сроку и всё совещание просидел, пытаясь сделаться меньше, комплексуя из-за своего не шибко опрятного вида. Бумаги я им пересказывать не стал: они их уже прочли.