Император Пограничья 30 (СИ), стр. 13

После курса Зарецкого гвардейцы различали в темноте то, чего обычный человек не разглядел бы вовсе. Дементий был самым глазастым из них. На реке его зоркость наконец пригодилась.

Сперва он поймал не движение, а перемену. Над ровной кромкой тумана встали тёмные бугры: головы и плечи, четырьмя кучками, через равные промежутки. Самих лодок он не видел, а считать умел и так.

— К бортам, — выдохнул он и тут же гаркнул так, что поднял на ноги бойцов. — К бортам! Справа, четыре лодки!

Вёсла заработали чаще, таиться гребцы больше не стали.

Кто стоит на палубах, они знать не могли.

[1] Выгон — земельный участок, покрытый растущими на нем различными кормовыми травами, используемый как пастбище для скота.

Глава 5

Шестнадцатого апреля в затоне ниже Хвалынска собрались атаманы сразу нескольких речных ватаг.

Местечко было старое, рыбацкое. Изба стояла на сваях, залитых половодьем почти до пола. От мостков до чистой воды оставалось четыре взмаха весла. Лодки поставили носами к воде, чтобы можно было спешно уйти, если мирная беседа превратится в поножовщину. Внутри, в свете двух фонарей под потолочной балкой, стоял устоявшийся за закрытыми окнами запах смолы и вчерашней ухи.

Народу набралось десятка три. Семеро сидели на лавках у длинной стены, остальные встали у дверей, у остывшей печи и за спинами сидящих. Наум Бирюк занял место в торце стола. Лет под сорок, сложённый по-бурлацки, с короткой шеей и рыжими бакенбардами, он сидел вполоборота, готовый вскочить в любую секунду. Двадцать лет во главе ватаги отучают садиться основательно, а те, кто не выучил этот урок, долго не живут.

Заговорил первым однако не он.

— Двадцать пять бочек, — сутулый мужик от печи загнул один палец и на этом остановился. — Уговорено было на сотню в месяц. Привезли только четверть…

— Так и уговорено, — Бирюк на голос не обернулся. — Четверть вперёд, остальное по завершении. Я говорил это дважды. Кто не слушал, пусть теперь не удивляется.

От дверей отделился коренастый мужчина в мокром до колен армяке. Звали его Сафрон Мокеев, и по тому, как перед ним расступились, было видно, что под ним ходит не одна утлая лодка.

— Двадцать пять бочек на две сотни ртов, Наум, — начал он, подходя к столу. — Ты это посчитал раньше меня, я тебя знаю. И раньше меня понял, что мимо нас каждую ночь идёт то же самое горючее, только не бочками, а баржами.

— Понял, — согласился Бирюк.

— И всё равно мы их пропускаем.

— Верно, — равнодушно кивнул Наум.

— Почему?

Бирюк наконец поднял глаза.

— Потому что таков уговор.

Сафрон упёрся кулаками в столешницу и наклонился так, что фонарь высветил ему когда-то сломанную скулу.

— Уговор заключал ты. Не я.

— У тебя свой собственный, — Бирюк говорить громче не стал, но в голосе прошелестела угроза, точно заточка плавно вынимаемая из скрытых ножен, — со мной… И пока ты ходишь под моей рукой, ты будешь его держать. Коли выйдешь, тогда и будешь сам решать.

По лавке прошло движение. Двое переглянулись и подались вперёд, третий, наоборот, откинулся к стене и сложил руки на пузе.

— Князь платит за одно дело, — бросили из глубины, — а чем мы заняты в остальные ночи, его не касается. Меньше знает — крепче спит.

— Скажу один раз, братцы, — Бирюк развёл ладони на столе. — чтобы после не спорили и не обижались. На баржи, не принадлежащие Аничкову, никто из моих не полезет. Кто пойдёт, тот отвечает за себя сам: возьмут его, выкупать не стану, убьют, мстить не буду. А придут ко мне его искать, я покажу дорогу.

— Складно говоришь, — Мокеев выпрямился. — Как ты объяснишь, что нам суют четверть обещанного, когда мимо носа каждую ночь идёт тысяча тонн?

— Никак, — Бирюк перевёл взгляд на лавку и прошёлся глазами по всем, кто на ней сидел. — Я перед вами не отчитываюсь. Кому не нравится, дверь вон там.

Мокеев отошёл от стола первым. За ним поднялись с лавки двое атаманов помельче, у одного из которых лодки ходили быстрее всех на плёсе. Никто их не остановил и в спину не бросил ни единого слова.

У дверей Сфарон обернулся.

— Мешать не станешь, Наум?

— Не стану, — Бирюк холодно отмахнулся. — Ступай.

Дверь хлопнула. Слышно было, как сталкивают лодки и как в уключины вставляют вёсла.

— Троих насчитал, — уронил Бирюк в тишину. — Думал, будет пятеро.

От печи спросили осторожно:

— А если они ещё людей наберут?

— Обязательно наберут, — атаман поднялся. — Народу на реке нынче больше, чем лодок, охотники найдутся. Мои восемь как ходили под моей рукой, так и ходят. А за чужих я не в ответе.

На том «совещание» и закончилось.

Крик Дементия прошёл от носа к корме, и баржа ожила.

Место я выбрал ещё с вечера — оттуда весь правый борт головной баржи просматривался до кормового кнехта, и до любого его конца было недалеко. Идти там приходилось аккуратно. Проход вдоль борта на наливной барже — полтора шага, остальную палубу занимают кожухи горловин и трубопроводы, идущие к задвижкам; запотевший к ночи металл стал скользким, как рыбья спина. За леером [1] лежала вода, чёрная и близкая: гружёная баржа сидела низко, и до воды было — руку протяни.

Оттого наливную баржу и берут на абордаж охотнее всякой другой. На сухогруз надо лезть по верёвке, а сюда достаточно встать в лодке в полный рост и перевалиться через леер.

Тумана ватажники не разгоняли. Лодки шли ровно, двигатель гудел, и наш речной человек, немолодой камышинский бакенщик, которого подобрал Дементий, успел сказать мне негромко: «Заходят сзади наискось, чтобы течение само прижало лодку к борту».

Первая лодка обошла нас на полкорпуса и легла так, что река сама подтащила её к нам и грести на последних метрах не пришлось вовсе. Люди в ней поднялись заранее, по двое у каждого борта, и держались на качке привычно, будто тренированные акробаты, без единого лишнего движения.

Крючья на верёвках, брошенные умелой рукой, взмыли вверх. Первый перелетел через леер, когда до борта оставалось метра три, и зацепился за леерную стойку между двумя кожухами; за ним пошли остальные, четыре, шесть, восемь, и верёвки натянулись разом, притягивая лодку к железу. Её приложило бортом о борт с тем деревянным стуком, который на воде слышно дальше всякого крика. Со второго буксира донеслось то же самое, глуше и с запозданием на пару секунд.

Мне уже рассказывали про аналогичную ситуацию. Тогда на палубах стояли наёмные люди, которые едва ли сделали по паре выстрелов. Сегодня на палубах ждали гостей мои ребята. Гвардейцы разошлись по заранее распределённым местам молча, ещё после крика Дементия, и с того мгновения на барже сделалось тише, чем до тревоги. Такие душегубы ведь лезут на палубу, рассчитывая на суматошные панические крики и беготню, а неожиданная тишина нервирует куда сильнее чем звучащие с борта угрозы «перестрелять их всех к едрени-матери».

— Аким! — крикнул Дементий с носа. — Две дальние!

Гидромант Шадрин ждал этого крика с той минуты, как лодки вышли из тумана, и задача у него была своя, отдельная от нашей. Река у левого берега шла тихо, и поднимать её пришлось ему самому. Вода под двумя дальними лодками вспухла горбом и пошла вбок, и обе повело. Одну подняло и швырнуло поперёк, сбив гребцов с банок. Выправилась она уже далеко от нас, наполовину без вёсел. Вторую отнесло меньше, но к барже она вернулась косо и потеряла на этом полминуты.

Стоял он при этом у самого леера, упёршись обеими ладонями в мокрое железо, и головы не поднимал. Магистр здесь играючи создал бы настоящий девятый вал. Мастеру, к тому же лишённому нормального боевого опыта, приходилось изворачиваться. Для того его сюда и взяли. Пускай набирается уму-разуму. Задержка второй лодки стоила ему четверти запаса, но окупилась: за это время гвардия успела гостепреимно встретить первую.