Император Пограничья 30 (СИ), стр. 11

Семён Вахлов, ездивший со мной в Детройт, записал показатели. От них и будем считать всё остальное.

Вторым в экзоскелет примерил Никифор Ерёмин, из тех, кого Зарецкий перекроил в третьем эшелоне, мужик спокойный и тяжёлый, как чугунная тумба. Про моих гвардейцев в Угрюме рассказывают, как один на спор держал одной рукой сотенную наковальню. То был Дмитрий Ермаков, старательно избегающий известности. Никифор подобное умел и без всякого усиливающего железа, и его тестовые показатели к этому моменту были уже хорошо известны.

Начали с дефектного куска рельсов, который привезли специально для испытаний. Никифор поднял его одной рукой, как поднимал и раньше, а потом сжал пальцы, и металл под его пальцами начал крошиться будто холодное сало. Обломки он ссыпал под ноги и вытер перчатку о бедро. Следом подогнали грузовик, на котором привезли щиты. Он поддел его под раму, оторвал от земли целиком и выжал над головой, а Вахлов отсчитал вслух до десяти, прежде чем машину поставили обратно на колёса.

С места, без разбега, Никифор прыгнул на высоту колокольни и упал, не присев при приземлении.

Последним мерили скорость. До дальних мишеней два километра, обратно столько же, и по распутице Никифор с Вендиго взял это расстояние за две с половиной минуты. Вахлов пересчитывал трижды, потому что не мог поверить — почти сто километров в час… На бегу его не различал никто: по глине мчалась серая смазанная тень.

У навеса больше не переглядывались, лишь потрясённо молчали. Экзоскелет сделал обычного тренированного солдата сильнее любого бойца в моей дружине, а гвардейца превратил в то, от чего враги на поле боя с матами бегут сломя голову.

— Как тебе? — спросил снизу Нойманн.

— Плечо тянет, — прогудел Никифор из каркаса. — Слева подхватывает с опозданием на долю секунды. В драке этого хватит, чтобы меня достали.

Вот тут и подтвердилось, зачем понадобились оба захода. Осип этого бы не заметил никогда: он сам медленнее машины и всю дорогу за ней тянулся. Никифор её обгонял, и Вендиго за ним не поспевал.

— Зафиксируй, — я кивнул Курту. — Позже уберём. После стрельб пусть ходит до вечера, и пусть его валят, толкают, роняют. Мне нужно знать, где железяка сломается.

Третьими испытывали пусковые направляющие РСЗО «Анимики». Вахлов развёл всех по местам, сам лёг у пульта и дал четыре снаряда: по детройтскому и по моему с каждой. Обе выдержали, станки не повело, все легли в цель. Чужие разорвались у дальних щитов, в двух километрах, как им и положено. Мои дошли до тех же щитов и подняли такой же чёрный куст земли. Семён, дав отбой, вылез из-за вала и пошёл в поле. Проверял он одно: рвётся ли боевая часть ракет, созданных моим Талантом, так же как у детройтских.

Два километра по глине дались ему нелегко, сапоги приходилось буквально выдирать из грязи. Мишени он обошёл по разметке, а железо выковыривал из досок ножом. Назад тащился ещё дольше и остановился передо мной, разглядывая собственную ладонь.

— Ну говори, — велел я.

— Осколок правильный, Ваше Высочество, — он высыпал железо мне на ладонь. — Рубашка рвётся по насечке, как задумано, мелочи почти нет, и пробоин по щитам столько же, сколько от детройтских ракет. Я, признаться, ждал крошева.

Напоследок Вахлов вынес ящик, который держал отдельно и с утра никого к нему не подпускал.

Лежали в нём четыре снаряда, и на каждом я вырезал руны сам: не детройтскую гравировку, стоящую на их заводских экземплярах, а древнюю вязь. Только руны тогда складывали под усиление клинка или наконечника стрелы, а не под то, что рвётся в двух километрах от тебя. Готового рисунка под такую работу не существовало вовсе, и я собрал его заново из того, что помнил: силу, которая прежде шла вдоль лезвия, свёл с давлением и огнём и развернул наружу, во все стороны разом.

Первый же снаряд ушёл к дальним щитам, и разрыв вышел другим. Воронка получилась вдвое шире прежней, щиты не иссекло, а вывернуло из земли и раскидало плашмя, и до самого вала выплеснуло воду из ям. За валом у людей заложило уши. Секунд десять никто ничего не слышал, потом ветер снёс дым вбок.

Зарецкий дошёл первым, поворошил рукой землю и вернулся, вытирая ладони о штаны.

— Это что было? — он всё оглядывался через плечо.

— Это было то, чего у Детройта нет, — я отряхнул руки. — Гравировальный цех у них хорош, но наш лучше.

Итоги разбирали у стенда, под навесом, стоя, потому что сесть было не на что. Считать вслух я велел Вахлову.

— В войну с Хладом Детройт выдавал двести магоусиленных снарядов в сутки, — Семён держал перед собой лист, — а в бою сжигал девятьсот. Всё, что город наработал за месяц, сгорало у них за неделю. Литейные дворы, гравировальный цех, школа в четыре поколения, и всё равно город уходил в минус в ходе полноценной осады.

— Ни литейного двора, ни гравировального цеха мне не нужно, — я положил ладонь на ящик. — За одно усилие я сотворю тысячу готовых снарядов с вязью, и на прошлой неделе я это проверил: партия лежит в арсенале. Начинку сварит алхимическое крыло нашего Бастиона, там же их и снарядят. Зимой я учился и теперь у меня есть образец. Простыми словами, снарядный голод нам не грозит.

Нойманн открыл было рот и закрыл. Вахлов свернул бумагу трубкой: цифры на ней разом устарели.

— Радоваться нечему, — я не дал паузе затянуться. — Всё это держится на одном человеке. Пока я жив, войско получит столько, сколько запросит, а на другой день после меня ему останется то, что даёт завод. Армия не имеет права зависеть от одного лишь человека, и это я исправлю. Производство в Бастионе должно быть способно самостоятельно производить технику в достаточном количестве.

Майор Веремеев, воевода Гаврилова Посада, всё это время простоял в стороне и промолчал, а теперь чуть заметно кивнул: этот считал не снаряды, а людей, которым придётся молчать.

Дальше я раздавал приказы.

Снаряды идут в серийное производство. Осколочные останутся заводскими. Магоусиленные, с вязью, пока создаю только я, и это ровно та зависимость, которую я и собираюсь убрать. Тратить в деле разрешаю только реактивные: снаряд сгорает при попадании, и клейм на осколках никто не прочтёт. Всё остальное уходит в арсенал и лежит там до войны.

Следом идёт школа гравировщиков из молодых магов, набранных в Академии. Будут наносить руны по по древнему шаблону.

Экзоскелеты «Вендиго» пойдут малой серией для спецподразделений армии, Стрельцов и моих гвардейцев. Их придётся держать в секрете и каждое использование обсуждать отдельно.

Танки «Каркажу» я оставил на конец.

— Фишер, — я нашёл его взглядом, и Манфред вздрогнул, хотя за зиму мы просидели над его схемами дольше, чем над всем прочим. — Танковый двигатель за тобой с ноября, так что бери любой экземпляр из восьми и разбирай до последнего винта. Пока ты не поймёшь его до последнего клапана и не сможешь объяснить мне так, чтобы я это увидел, танка у нас не будет.

— Ваше Высочество, у меня железная дорога, — выговорил он, вцепившись в папку обеими руками. — Второй участок только сдали, третий размечают, и мостовые опоры…

— Знаю. Возьмёшь помощников и распределишь обязанности. Торопить не стану, спрошу через три месяца. Твой тепловоз и их танк ближе друг к другу, чем тебе кажется, и с этой стороны заходить будет легче.

Он кивнул, глядя в глину, и щека у него дёрнулась: бессонные ночи свои он уже сосчитал.

Веремееву на всякий случай сделал повторное внушение. Про производство молчать, готовые изделия держать только в своих арсеналах, посторонних в дальнее крыло не пускать, чужеземных бойцов из отведённых им комнат не выпускать. Чем позже Габсбург с Меровингом узнают, что у меня растёт парк бронетехники, тем дороже обойдётся им это знание. Майор выслушал, козырнул и ушёл к своим постам, не спросив ни о чём.

Уходя с полигона, я забрал у Вахлова бумагу, которую он всё утро мял в кармане и не решался показать. Заявка на солярку для прогонов ходовой части Каркажу. Поперёк листа стояла резолюция Германна, выведенная аккуратным почерком: «Отказать. Нет и до осени не будет».