Темные истоки карнавала. Суд над Смертью, обряды плодородия и медвежьи пляски, стр. 19
Первоначально танец мясников отличался простотой и не предполагал маскарадных персонажей (в театрализованных представлениях Шембартлауфа они стали преобладать позже). К середине XV в. на первый план выдвинулись бегуны-ляйферы (от Läufer, то есть участники Lauf — бега). Им поручалось сдерживать зрителей, не допускать безобразий и расчищать площадь для танца мясников.
Великолепное средство, чтобы рассеять толпу, — петарды. Ляйферы запускали в гуляющих снопы искр из пиротехнического устройства «Артишок». Некоторые исследователи полагают, что эти «орудия» представляли собой пучки зеленой листвы со спрятанной в них пиротехникой. (Мне это кажется более чем неправдоподобным, но, если кто-то возьмется объяснить, как возможно начинить связку листьев порохом, воспламенить его, а после еще и перезарядить, я с удовольствием выслушаю.)
Таинственные «Артишоки» представлены в книгах шембарта. Устройства бросаются в глаза даже больше, чем маски, которые при беглом взгляде кажутся лицами. Только через некоторое время становится заметно, насколько они все единообразно-невыразительны.
Костюмы ляйферов на первых порах не были вычурными: простая белая одежда, на поясе и под коленями перехваченная ремешками с бубенцами. Принадлежность к гильдии мясников обозначалась небольшим мясницким тесаком на груди, что известно из многочисленных изображений. В качестве издевательского напоминания о скором длительном воздержании от мяса бегуны несли корзинки с рыбой или крабами и предлагали гуляющим засоленных селедок. В нескольких книгах конца 1450-х гг. ляйферы изображены с копилками — очевидно, для пожертвований на гильдию.
К середине XV в. в Шембартлауфе пожелали поучаствовать горожане, не состоящие в гильдии мясников. Молодые люди из аристократических семейств покупали себе такое право и мерились изощренностью маскарадных костюмов.
«Мажоров» на страницах книг шембарта легко узнать по фамильным гербам. Молодые люди часто держат «Артишоки», а также копья, необходимые, очевидно, при маршировке. На их изначально белых льняных костюмах со временем появляются росписи: розетки, перевитые зеленые ветви, ромбовидные узоры, полосы, изображения солнца, луны и звезд, трилистники, факелы и чертополохи.
Еще более необычный вид имеют костюмы с нашитыми орехами или игральными костями, трепещущими павлиньими перьями, а также покрытые листками-индульгенциями с восковыми печатями: наряд из-за этого выглядит прямо-таки лохматым. Среди мифических персонажей — волосатый дьявол с его дьявольским отродьем, щетинистое чудище с кабаньей головой, существо с птичьей головой и женской грудью. Особо выделяются лесные существа — дикие мужчины и женщины. Дикарь с окладистой бородой перепоясан плющом и с ног до шеи покрыт мхом. За ветви вырванного с корнем дерева, перекинутого через плечо, цепляется крохотный человечек, — его миниатюрность подчеркивает гигантский рост и мощное телосложение дикаря. Дикарка тоже мохнатая, с венком из плюща на талии, но почему-то в женском чепце. Она по-матерински нежно прижимает к себе младенца.
Лесные обитатели фигурируют в легендах многих стран, но для Германии XIV–XVI вв. особо важны образы дикаря и дикарки. Немецкий фольклор насыщен косматыми, покрытыми листьями или мхом мифическими лесными обитателями (Schratten — лешими; Holzleute — «древесными людьми», духами деревьев; Moosleute — «мшистыми человечками»). Однако дикарь и дикарка (Wildeleute — «дикие люди») не воспринимались как обитатели сказочной реальности — они казались скорее другим племенем или иной человеческой расой. Благодаря легендарной силе образы дикарей нередко использовались в немецкой геральдике, однако их наделяли качествами, присущими человеку, о чем свидетельствует заботливость дикарки, баюкающей младенца.
В культуре Северного Возрождения дикие люди представлялись чистой райской расой. Немецкий поэт и драматург Ганс Сакс отобразил это в иллюстрированном листке со стихотворным текстом «Плач диких людей по неверующему миру» (1545). Автор перечислил дурные наклонности человечества и показал, что лесные расы когда-то принадлежали цивилизованному миру, но потом разочаровались и удалились в леса, чтобы не быть запятнанными человеческими пороками. Сакс жил в Нюрнберге, когда там проходили Шембартлауфы, и писал пьесы для карнавала. (Легко представить актера, который для исполнения стихотворения позаимствовал у одного из бегунов костюм из мха и накладную бороду.)
Дракон и великан-дурак: повозка «ад» из Нюрнбергской книги шембарта, ок. 1590–1640-х гг.
Любезно предоставлено Бодлианской библиотекой, Оксфорд
Но, конечно, «дикие» не были образцом добродетели. В 1469 г. бургомистр и магистрат Нюрнберга распорядились, чтобы «никогда больше ни дикари, ни кто другой не гонялись за горожанами, не выпрашивали у них деньги, не выискивали тех, кто побогаче, и не применяли силу».
Бургомистр выразил недовольство и другими действиями ляйферов (необязательно в костюмах дикарей) и осудил их «безнравственное, нескромное и нецивилизованное» поведение, в том числе «шуточки и стишки» с употреблением «неучтивых слов и жестов». Вероятно, безобразия могли происходить в кабаках или других местах, куда бегуны имели обыкновение заглядывать в свободное от мероприятий на площади время. На одной из иллюстраций мы видим, что ляйфер задрал голову к балкону и явно изготовился зашвырнуть туда яйцо, являя нечто вроде немецкой разновидности итальянской giuoco degli ovi.
С 1475 г. бегуны на Шембартлауфе стали тащить за собой повозки-платформы с впечатляющей декоративной архитектурой, и это ознаменовало начало золотой поры карнавала. На первой платформе установили гигантскую фигуру огнедышащего дракона, в которую вмонтировали пиротехнику. За спецэффекты и манеру изображать нечто жуткое повозки с декорациями называли Höllen — «ад». В книгах шембарта декорации на платформах Höllen изображают, например, дьявола: он пожирает женщин и сжимает в руках чью-то уже откушенную голову; людоеда, жрущего детей; гигантского шута, который заглатывает крохотные фигурки клоунов в забавных костюмчиках.
На других иллюстрациях фигуры чудовищ на платформах помещены на крыши замков, и это подчеркивает колоссальную величину персонажей. Зрелищность платформ (кроме пиротехнических эффектов) усиливали движущиеся элементы или марионетки. Наряженные дьяволами участники Шембартлауфа иногда сразу ехали на «адовой» повозке, иногда шли рядом и усаживались, когда ее втаскивали на площадь.
Помимо откровенно инфернальных сюжетов, на карнавальных платформах мог быть, например, боевой слон, из башенки на спине которого палили пушки. Мог быть «фонтан молодости» с настоящей водой; ветряные мельницы и башни; пушка, стреляющая старухой. Иногда на платформе строили что-то вроде игровой площадки с деревьями, между которыми кувыркались акробаты, и печью, в которую шуты запихивали детей.
Как минимум дважды за историю Шембартлауфа на площадь прикатывали корабль на колесах с командой из шутов и чертей.
На одной иллюстрации корабль осаждают солдаты и конные рыцари, а разношерстная команда в вороньем гнезде [62] отбивается метательными снарядами. На подмогу рыцарям прибежали дикари с дубинами — стволами деревьев.
В подобных сражениях использовали фейерверки, а перед Пепельной средой (началом Великого поста, в Жирный вторник) «адовы» повозки сжигали или взрывали перед зданием магистрата. И это был заключительный аккорд Шембартлауфа.
Многие повозки-платформы строились как театральные подмостки (для исполнения пьес), и этим, возможно, объясняется отсутствие драконов и людоедов — только мирные объекты вроде «фонтана молодости», домика с садиком или рыночной площади. В 1518 г. для инсценировки мифа о Тангейзере на Шембартлауфе появилась платформа с горой Герзельберг (Венериной горой). По известному сюжету, направлявшийся на состязания певцов рыцарь пленился чарами Венеры, и та семь лет удерживала его в своем гроте, царстве любовных наслаждений. В одной из книг шембарта упоминаются шесть десятков связанных персонажей, которые, по всей видимости, и разыгрывали представленную на карнавал пьесу о Венере.