Громов. Хозяин теней 9 (СИ), стр. 14

Кажется, это так правильно.

— Что именно не понятно? — я вытянул шею. По мне всё было понятно. Кто-то сильно постарался.

— Раны нанесли уже после смерти… Тимофей, вы не могли бы вытащить? — Николя указал на топор. — Только как можно аккуратней. Хотя нет, погодите. Его надо раздеть.

На профессоре был костюм светло-серого оттенка.

Штиблеты блестели. Из нагрудного кармана свисала тонкая цепочка часов. На пальце поблескивал перстень. И вообще, если бы не топор в голове, покойный выглядел бы на диво прилично.

— Погодите, — я удержал за рукав Мишку, который сунулся к покойнику. — Его бы сфотографировать. Ну и в целом, чтобы каждый этап. А то вдруг упустим что-то важное?

Нет, я не рвусь в специалисты, но в кино всегда и всё фиксируют. Тут же вон и за топор норовят схватиться голыми руками, наплевав на возможные отпечатки. [2]

— Пожалуй, мысль здравая, — Николя отступил.

А Мишка кивнул.

— Пойду. Может, у тех, кто его привёз, аппарат имеется.

— И это… — я проводил Мишку взглядом, перевёл на Тимоху. — Как-то… ну, не надо его руками трогать, что ли?

— А как? — удивился Николя.

— Перчатки. Потому что… вот мне проклятье прислали. На бумажке. А он ведь не бумажка. И как знать, чего они могли прицепить. К одежде там или под неё. Полезете раздевать, а под жилеткой бомба…

Николя отступил от стола и тоже поглядел на Тимоху.

— Не бомба, конечно, но да, Савелий прав, сюрпризы возможны, — произнёс тот. — Пусть сперва тени посмотрят.

Буча накрыла покойного мягким одеялом, расползлась, подгребая под себя тело, и откатилась, вернулась к хозяину.

— Заклятий нет. Проклятий нет. Силы посторонней нет, — произнёс Тимоха. И тут же добавил. — Во всяком случае такой, которая была бы ей знакома. Поэтому всё одно следует соблюдать аккуратность.

И инструкцию.

То есть сперва написать, подбросить Карпу Евстратовичу идею, чтоб место преступления и подозрительных покойников по инструкции осматривали, а потом заставить её соблюдать.

В общем, знаю, что нужно внедрять прогресс, но, похоже, мой будет только в бюрократизме.

— Вот, — Мишка вернулся с неприметным парнем, с плеча которого свисал довольно объёмный футляр. — Только пластин осталось немного, поэтому…

Я отступил к стене.

Тьму дёрнул, которая у стола крутилась, но тоже ничего-то этакого не чуяла.

— Что именно вам показалось странным, Николай Степанович? — переспросил я, благо, Николя встал рядом, чтобы не мешать работе специалистов.

Техника была… своеобразной.

Почему-то в памяти всплыл старый фотоаппарат, который держали чьи-то руки, хоть убей, не помню, чьи именно. Но они поворачивали его, что-то нажимали, щёлкали. И кажется, голос тоже был.

Чей?

Руки мужские. Старые… сосед? Какой-то дальний родственник матушки?

Какая разница? Просто вот вспомнилось. И нынешний аппарат на тот, из моей памяти, вовсе даже не похож. Он громоздкий, неудобный и с виду тяжёлый.

— Странным? — Николя отвлёкся на меня.

— Вы сказали, что не понятно, — пояснил Метелька. — А чего не понятно, когда всё понятно. Ему в башку топор всадили. Он и помер.

— Вывод очевидный, — Николай Степанович наблюдал за тем, как Мишка и Тимоха раздевают покойника. — Однако в корне неверный.

— Почему⁈ Топор же ж вон, торчит! — Метелька и рукой указал. Топор и вправду торчал. Его решили убрать уже позже.

— Его всадили уже после смерти. Причём спустя некоторое время.

— Но…

— Кровь, — я понял, о чём он. — Крови нет. Значит, он сперва умер, а потом кто-то вогнал в башку топор, пробил глаз штырём и проломил череп. Зачем?

— Николай, тут ещё… — Мишка махнул рукой, подзывая целителя. И я тоже приблизился.

Ещё одна рана.

Пулевая с виду, аккуратное такое отверстие с потемневшими краями.

— Стреляли с близкого расстояния. Приподними, — Николя не стал трогать покойного. — Да, выходного отверстия нет, значит, пуля внутри. Достану, можно будет сказать больше, но пока с виду что-то маленькое, может, дамский револьвер? Но опять же… крови нет. Рубашка!

Мишка послушно приподнял полу.

— И дырки нет, — заметил Николай Степанович.

— Как это? — Метелька высунулся из-за моего плеча. — Его что, из-под рубашкиной полы стрельнули?

— Нет, — у меня картина более-менее сложилась. — Его сперва убили, а потом переодели.

В костюмчик.

— Миш, а где его нашли? Как? Тебе не говорили?

— Григорьев?

— В кресле сидел, — отозвался парень, который что-то крутил в массивном коробе фотоаппарата. — Нас Карп Евстратович вызвал. Ну, уже потом. Но ничего не трогал. Я тоже вот снимал всё… снимки к утру будут. Мы вошли. Домина такая…

Парень поёжился.

— Здоровенная и пустая. Прям совсем пустая. Гулкая. Ни мебели, разве что шкафы остались, ни картин. Хотя прежде висели. На обоях остались следы… ковры тоже убрали. Вообще всё убрали.

Он поглядел на покойника.

— Только из кабинета не успели. Он в кабинете и сидел. В кресле. Пряменько так. И руки на подлокотниках. А напротив — череп человеческий. На макушке — свечка. Черепа. И камни в глазах. И книги тоже были, тетрадки всяко-разные… ну с ними Карп Евстратович разбираться станет. И Синод, наверное, тоже, но тут уж как договорятся.

Парень примолк, глянул на покойника и добавил:

— Не всё спалить успел. Небось, сбежать собирался, а свои и поняли, вот и…

Топором по темечку.

— Кресло надо будет осмотреть, — сказал Николя, разглядывая покойника, которого меж тем успели раздеть. А вот ещё одна рана, колотая, если я правильно помню, в печень.

И пара дырок с левой стороны темнеет.

— А с чего решили, что он палил что-то? — я поглядел на парня, а он на меня, с насмешкой, явно не понимая, что я вообще тут делаю. Однако ответил:

— Так это… камин там горел. Видать, тот, кто его того, следы заметать стал. Но тут наши приехали, вот он всё и бросил. А вам ещё много? У меня пластины только две остались.

— Сними его с лица и со спины, — постановил Мишка.

На спине я насчитал целую дюжину дырок разного размера и ширины.

— Интересно, — считал не только я. Николай Степанович обошёл тело. — Признаться, я такое вижу впервые… и да, его сперва убили, затем изуродовали тело. Переодели. Усадили в кресло. Вогнали в голову топор и штырь этот. Я, признаться, сперва решил, что эти повреждения сделаны чтобы затруднить работу Шуваловым или вовсе сделать невозможным посмертный допрос, но теперь… теперь не понимаю.

— А можно мне ближе глянуть?

Появилась у меня одна мыслишка.

— Руками только не трогай, — Николай Степанович отодвинулся в сторону. — Кстати, сомневаюсь, что камин использовали исключительно, чтобы сжечь бумаги…

Ну да. Я тоже сомневаюсь.

Муторно это.

Дом пустой. Дом чужой. Скинь бумаги в кучу, плесни водочки поверху и подпаливай, пусть себе горит ясно. А коли и пожар случится, так это, как говорится, не та проблема, на которой стоит заострять внимание.

В памяти всплыл эпизод из какого-то сериала.

— В жарко натопленном помещении тело будет остывать медленней, — произнёс я с расстановкой. — И сложнее будет установить время смерти… ну, мне так думается.

А то может, тут оно иначе устанавливается, не по температуре покойного, и я тут умничаю всем на смех. Но Николай Степанович смеяться не стал. Хмыкнул и, обойдя тело с другой стороны, коснулся кожи.

— Пожалуй… пожалуй, эта теория имеет право на жизнь. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы разложения, следовательно… да, учитывать данный факт необходимо. И с точки зрения логики… тогда тот, кто это придумал, должен быть знаком с основами медицины. Хотя, о чём это я. Знакомых не только с основами в этом деле неприлично много.

Папенька?

Я почти не сомневался, что он приложил руки к этому вот покойнику. Подарил его Море в знак большой любви и раскаяния? Но…

Раны…