"Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ), стр. 924
Там, в сотне с лишним метров внизу, у корней деревьев, что-то шевелилось. Загон для змиуланов — частокол, обмотанный по верху ржавыми цепями, — уже едва удерживал тварей. Самый крупный — бурый, с гребнем вдоль хребта, рычал на остальных, мотая тяжелой головой. А потом вдруг ударил по бревнам сначала хвостом, потом грудью — и те не выдержали и расступились. Между соснами эхом прокатился победный рев, и через несколько мгновений ящер рванул прочь, с хрустом ломая молодые деревца.
И Старик точно знал, что еще несколько тварей с тоской смотрят вслед.
Они тоже уйдут. Может, не сегодня, не завтра и не через неделю — но уже скоро. Тайга всегда забирает свое, и уж если ей понадобились огромные огнедышащие воины, чтобы встать на пути у темных тварей — она их непременно получит.
И люди останутся без змиуланов.
Старик скользнул взглядом вверх по стволу сосны напротив и отыскал дозорного. Его укрытие напоминало огромное гнездо, прилепившееся к стволу могучего дерева — только такого размера, что там без труда поместился человек. Фигура в плаще и капюшоне высунулась наружу, прицелилась — в серой дымке тускло блеснул металл фузеи — но стрелять, конечно же, не стала. Только проводила стволом ящера, уходящего прочь сквозь туман.
Ворон проявил благоразумие — после возвращения из плена он делал это куда чаще, чем прежде. То ли решил поберечь порох и драгоценные зачарованные пули, то ли не хотел пугать остальных змиуланов. А может, как и сам старик, давно сообразил, что ничего уже не изменить.
Время, отведенное людям Тайгой, заканчивалось.
Старик обвел взглядом жилища на деревьях. Одни примостились среди огромных ветвей или протягивали бревенчатые стены от одного дерева к другому, застыв над туманной бездной. Другие были выдолблены прямо в стволах самых толстых и древних сосен — там, где дерево выгнило изнутри и оставило место для очага и пары-тройки комнатушек, отделенных друг от друга тонкими стенками, сплетенными из веток.
Хвоя, дерево, смола, немного ветхой ткани — и все. Железа и так почти не осталось, и его приходилось тратить только на оружие и снаряжение.
Из некоторых домов еще тянулся дымок, и в окошках подрагивали огоньки, но большинство теперь пустовало. Раньше здесь жили почти двести человек — а теперь не осталось и сотни. Болезни и когти тварей каждую неделю собирали свою жатву. Тайга всегда умела быть беспощадной, но теперь, похоже, решила, что людям — незваным гостям с далекого Пограничья — пора убраться восвояси подобру-поздорову.
Или умереть — всем до единого.
Подул ветер, и старик, поежившись запахнул тулуп. Было холодно и зябко, хоть весна уже и заявила свои права, а снег внизу почти целиком растаял. Мосты между деревьями еще белели инеем, но с хвои уже третью неделю капало, и где-то далеко внизу журчал ручей — пробивался сквозь прошлогодний лед к свету, которого здесь, в вечном полумраке Тайги, отродясь не бывало.
И вместе с липкими ледяными пальцами ветра под одежду забиралась мысль, которую, как и прежде, хотелось отогнать, — но на этот раз почему-то не получалось.
Похоже, настало время уходить. Не старику — ему уже слишком поздно. Всем остальным — мужчинам, женщинам, младенцем, подросткам… Его детям, внукам и правнукам, родным и названным. Всем, кого он с младенчества учил держаться подальше от Пограничья и опасных соблазнов мира людей. Учил не просто выживать в Тайге, а дышать ею, самому становиться частью древнего леса, насквозь пропитанного мощью стихий.
Но все однажды заканчивается. И раз уж суровая мать начала трясти и переворачивать колыбель — настало время ее покинуть.
Старик прикрыл глаза и потянулся сквозь Тайгу. Его разум покинул слабое и дряхлое тело и уже без этой обузы легко помчался над деревьями в сторону далекой Невы. Так далеко, как не умел никто другой — мимо болот, через бурелом, над замерзшими ручьями и исчезнувшими руинами, которые Тайга давно поглотила и спрятала в своих могучих корнях.
За рекой старик остановился. Замер, прислушиваясь — как охотник замирает на границе леса, прежде чем сделать шаг. И потянулся дальше, выискивая среди чужого тепла и чужих огней одну-единственную знакомую искорку.
И нашел. Крохотную, далекую — но такую же яркую, как прежде. Осторожно накрыл ее, будто прикрывая от ледяного ветра Тайги огромными ладонями — и только потом позвал.
— Галка, внученька, — прошептал старик одними губами. — Возвращайся домой. Пора, родименькая. Совсем без тебя дедушке плохо стало.
Валерий Пылаев
Молот Пограничья. Книга VII
Глава 1
Извара продолжала огрызаться.
Уже беспомощно, вяло, на последнем издыхании — но все так же сердито, как и в начале. Где-то левее, за низкими крышами домов, сухо треснули два выстрела, потом еще один — и в ответ издалека тут же загрохотала картечница. Не знаю, что там насчет бойцов и Одаренных командиров — патронов у местных гридней, вольников, «черных» и еще Матерь знает кого пока хватало.
Над улицей между заборами тянулся рыжеватый пороховой дым, перемешанный с дымом погуще и погорше — чуть в стороне за деревьями в чьем-то саду горела то ли изба, то ли амбар, и пламя лениво лизало почерневшие стропила, не торопясь ни гаснуть, ни набирать силу, чтобы сожрать многострадальное здание целиком. Ветер понемногу относил гарь на северо-запад, в сторону леса, но в горле все равно першило.
Извара огрызалась — но здесь, похоже, сражаться было уже не с кем. Я погасил огонь на ладони, но совсем уж расслабляться не стал — шагал не по середине дороги, а поближе к заборам, чтобы ненароком не поймать шальную пулю — и на всякий случай оглядывался по сторонам.
Дома, голые деревья и жирная каша из грязи и прошлогодней травы по обочинам дорог — больше ничего. Снега почти не осталось, только в канавах и под заборами жались серые ноздреватые огрызки, доживавшие последние дни.
Прямо как местная… нет, дружиной я бы это уже не назвал — скорее бестолковое ополчение, наспех собранное из абы кого. Мои гридни и солдаты из Орешка наступали по всем улицам, зажимая последние очаги сопротивления. Кто-то шел налегке — в расстегнутых шинелях, со штуцерами наперевес. Кто-то громыхал тяжелыми доспехами из кресбулата и стали, от которых пули отскакивали, высекая искры.
Двое бойцов тащили раненого к телеге, стоявшей поодаль — тот ругался сквозь зубы, зажимая предплечье тряпкой, уже побуревшей от крови. Справа у колодца рыжая дворняга заливалась лаем и носилась кругами, где-то за домами протяжно ржала лошадь, и истошно орали куры, рассыпавшиеся из разбитого курятника по грязной улице.
Обычная картина — последние недели я видел такое чуть ли не каждый день.
— Ваше сиятельство!
Не успел я сделать и десяти шагов, как из-за угла ближайшего дома выскочил Меншиков — со штуцером в руках и в такой броне, что я даже на мгновение остановился, чтобы получше рассмотреть.
Ничуть не хуже той, что я в свое время снял после боя со среднего из братьев Зубовых. Кресбулат, сталь и еще какой-то металл. Блестящий и гладкий, благородного темно-серого отлива, с тусклым золотым тиснением на нагрудных пластинах — герб рода, едва различимый под слоем грязи и пороховой копоти.
Тяжелые наплечники были чуть великоваты, явно делались под человека пошире, зато добавляли долговязой фигуре Меншикова если не мощи, то хотя бы солидности. Защитные контуры мерцали по швам доспеха тонкими нитками голубоватого света — явно работа коллег Воскресенского по московской Академии. А может, и кого-то покруче. Судя по ковке, броня была родом еще из тех времен, когда предки столичных князей ходили в бой лично.
Не новодел с фабрики — наследие рода, и носили его по праву.
Светлые и не по уставу длинные волосы Меншикова были взъерошены и слиплись от пота, а на левой щеке красовалась ссадина — уже подсохшая. Судя по копоти и свежим отметинам от пуль и клинков на доспехах, его светлость не только командовал ударной группой, но и успел поучаствовать в бою лично.