Горький хлеб (СИ), стр. 21
— А почему у меня сердце не на месте? — завизжала Зоя. — Почему я в поту проснулась? Я знаю почему! Так всегда бывает, когда вы, говнюки неблагодарные, в какое-то дерьмо влипаете! Ты почему с ними не пошел? Почему братьев бросил?
— Я богом поклялся, что воровать не буду, — мрачно ответил Прим, когда еще одна могучая пощечина едва не сбила его с ног.
— Зоя! — заревели из-за стены. — Да гореть тебе в Геене. Завтра своих выродков отдубасишь. Мы тоже поможем, со всем удовольствием. Дайте поспать, сволочи!
— Иди за ними! — прошипела Зоя. — Верни их! Если что не так, тут же беги назад. Поднимем Спуск! Чего мнешься, как девица под солдатом? Да как ты мог их одних на воровство отпустить? Пошел, святоша проклятый!
Прим выбежал на улицу и понесся по переулкам вскачь, со скоростью жеребца в Цирке. Свою мать он почитал как богиню, а ее предчувствиям верил. Кто, как не боги… как не бог посылает нам их. Он знал, куда нужно идти, и совсем скоро оказался на месте, пытаясь унять суматошно бьющееся сердце. Первые лучи рассвета уже разогнали ночной мрак, и он увидел нужные развалины. Узкая улица. Слева — инсулы, а справа — красильня и угольный склад. Руины аккурат между ними.
— На-а! — услышал он вопль Гунна, а потом глухой звук упавшего тела.
Прим посмотрел на братьев, балансирующих на стене, на людей внизу, а потом застонал. Он все понял. Плагиарии загнали их в ловушку, а безголовый Гунн еще и прирезал одного из них.
— Беда! — шептал он, шлепая пятками по утоптанной земле переулков. — Мамке не зря видение было. Бог отвел. Всю ночь молиться буду…
Прим выбежал на Спуск, оглашая улицу истошными воплями. Честные люди еще спали, но до сна ли, когда слышишь такое:
— Все сюда! Беда-а! Плагиарии моих братьев взяли! Людоловы рядом!
Захлопали ставни, в окнах появились заспанные лица. Посыпалась отборная брань, и на улицу начали выходить мужи с дубинками. Вышел Никита с мечом и Спурий со щитом и германским тесаком. Отставной солдат сиял как медный таз. Драться ему не позволяли, а дурь девать куда-то нужно. Вышел и Марк с дедовой палицей. У него на поясе небольшая сумочка. Там лежит бронзовый кастет. Это Прим знал.
— Сколько их? — хмуро спросил Марк.
— Десяток, старший, — крикнул Прим. — Одного Гунн зарезал.
— Веди! — Марк махнул рукой, и толпа свирепеющих на глазах мужиков побежала вслед за мальчишкой.
Плагиариев ненавидели всей душой. Ненавидели и боялись. Если поссориться с ними, то украдут жену или дочь. Свирепые разбойники кормились чужим горем, но старались не переходить грань. По большей части они брали тех, за кого некому вступиться, кого не станут искать.
— Сюда! — заорал Прим, когда подбежал к руинам.
Мужи со Спуска отстали. Им не поспеть за быстроногим мальцом. Они растянулись чуть не на стадий…
— Проклятье! — ругнулся Прим.
Рядом с ним еще никого, а на стене танцует Гунн с бритвой и какой-то сириец с обмотанной тряпкой башкой. Франк и Секунд бросали камни, но их уже окружили. Им теперь или прыгать вниз, или лезть на ножи бандитов.
— Гунн! — заорал Прим, разматывая пояс. — Я сейчас! Подержи его! Уводи братьев!
— Да как я уведу? — злобно крикнул Гунн. — У него нож!
Их с сирийцем уравнивало только то, что они оба стояли на стене. Жадные хозяева построили ее необычно тонкой, едва ли в две ладони шириной. Одно неловкое движение, и человек, балансирующий на высоте третьего этажа, полетит вниз.
Мода, введенная Севером, прижалась в Субуре сразу. Все мальчишки бросали камни пращой. Кто лучше, кто хуже. До африканца им было не дотянуться, но шагов с пятнадцати попасть в горшок могли почти все.
— Далеко! — Прим прикусил губу и взмахнул пращой.
Камень пролетел мимо, но сириец почуял шелест и недоуменно оглянулся. Второй пролетел совсем рядом, разбойник попытался уклониться и сорвался вниз, нелепо размахивая руками. Гунн торжествующе заревел.
— Секунд! Франк! За мной бегите!
Мальчишки бросились на тот кусок стены, где не было никого, и полезли вниз. Плагиарии с руганью пробирались за ними, но пройти по узкой кладке рискнули не все. Они попытались спуститься, чтобы поймать беглецов у подножия дома, но было уже поздно. Ревущая толпа потных и злых мужиков уже окружила развалины.
— Камнями их сбейте, — приказал Марк. — Гунн! Секунд! Франк! Ко мне!
В людоловов полетели камни. Двое упали, заливаясь кровью, а остальные пытались лечь на стену и так переждать смертельный град. Мальчишки, вылезшие из руин, бросились к старшему обниматься, но тот жестом остановил их. Давешний сириец, рухнув на кирпичи, выжил. Он со стоном пытался подняться, но ему в горло уже уперся острый кол.
— Я Марк со Спуска, — сказал пекарь. — Будешь добром говорить?
— Пошел ты! — выплюнул сириец кровавую слюну.
— Спурий! — позвал Марк. — Без тебя поймают! Помоги мне. Варнак говорить не хочет.
— Я его мигом разговорю, старший, — оскалился старый солдат. — Сириец? Ненавижу сирийцев! Дай-ка сюда ушко, мой сладкий пирожок…
Истошный вопль разнесся над Субурой, а из соседних окон начали выглядывать испуганные лица. Увидев, что происходит, лица начинали улыбаться и перекрикиваться с соседями. Зрелища в Риме любили, особенно бесплатные.
— Люди! — закричал Прим. — Не бойтесь! Это разбойники! Плагиарии! Марк их накажет!
— Это дело! — крикнули из окна на четвертом. — А как накажет? Снова в отхожую яму сунет? Или сегодня чего новое случится? Скажи, паренек, не томи. А то нам страсть, как интересно.
— А когда моих братьев на стену загнали, тебе тоже интересно было? — зло оскалился Прим. — Ты же сидел дома и гадил под себя! Да, рожа?
— Я его знаю! — охнул кто-то на третьем этаже. — Это же чтец из церкви Пуденция!
— А я ничего плохого не делаю! — крикнул Прим, понимая, что теперь разговора с отцом Филиппом точно не избежать.
— Хорош чтец! — протянул голос на четвертом.
— А ну, скройся, тварь! Не то прокляну именем господа! — в бессильной злобе заорал Прим, и ставни тут же захлопнулись.
В груди мальчишки разгорелся какой-то странный огонь. Он понял, какую власть дает близость к богу. И ему очень понравилось то, что он только что почувствовал… А около инсулы развернулась настоящая бойня. Охотников за рабами стаскивали со стены, догоняли, если они пытались бежать, и били смертным боем. Их одиннадцать вместе с тем, кого зарезал Гунн, но Марк задавал вопросы.
— Сколько вас?
— Пошел ты! — визжал тот, держась за остаток уха.
— Корень режь! — приказал Марк, и Спурий с хохотом задрал грязный хитон.
— Нет! Нет! Скажу! — заверещал сириец. — Дюжина нас. Один дома остался.
— Где дом? Чей? Как узнать? Как зовут последнего?
— Ты Марк, называемый старшим? — послышалось сзади.
Марк повернулся. Перед ним пожилой мужчина с усталыми глазами и руками, в которые крепко въелась краска. Он не один здесь. За ним стоят еще два десятка таких же работяг из соседней красильни. Они молчат, глядя с надеждой и благодарностью.
— Я Марк, — кивнул пекарь.
— Ты уходи, старший, — сказал мастеровой. — Не бери на себя лишнюю кровь. Мало ли чего, вдруг донесут. Десяток мертвецов даже тебе с рук не сойдет. Мы сами с них спросим. У меня дочь украли, у соседа — жену. И где последний прячется, тоже знаем. Оставь это нам. Богом клянусь, их кости даже собаки не найдут.
— Забирайте, — Марк равнодушно махнул рукой в сторону избитых и израненных разбойников. — Если нужна защита, ко мне приходите. Помогу.
— Придем, — оживленно зашумели красильщики. — Житья от этой сволочи нет. Баб обижают. Грабят! Не пройти по улице.
— Мы все надежно сделаем, почтенный Марк, не беспокойся, — уверили его мастера. —. Собаки не раскопают.
— Люди! — крикнул Марк, повернувшись к инсуле. — Я наказал разбойников и передал их жителям улицы. Они все живы. Ну, почти все… На моих руках нет крови.
— Мы видели все! — закричали люди из окон. — Будь здрав, Марк! Пусть боги благословят тебя!