Император Пограничья 28 (СИ), стр. 57

— Вот сюда мы и войдём, — говорил тогда он, тыча прутиком. — Тихо, между обходами. Сорок минут наши. Управимся.

Кирьян слушал внимательно, кивал и ни разу не перебил.

Теперь, лёжа на гребне, Ефим смотрел, как по нижней дороге, покачивая фонарём, идёт патруль, и ждал, когда тот скроется за складами. Патруль скрылся. Ефим потянулся за мешком с инструментом.

Кирьян положил ему руку на плечо и мягко придавил обратно к земле.

— Лежи.

— Сорок минут, — прошипел Ефим. — Ты хоть понимаешь, что мы…

— Лежи, — повторил Кирьян и, поднявшись на четвереньки, махнул своим.

Дальше Ефим просто смотрел.

Они пошли не в низину. Они пошли на вышку, четверо разом, растянувшись цепочкой, и шли быстро, пригнувшись, ставя ногу мягко, по-волчьи, и снег под ними не скрипел. Прожектор на вышке крутанулся, ушёл в сторону и больше не вернулся. Собаки не залаяли ни разу, и Ефим только потом сообразил, что собак сняли ещё раньше, до того, как он вообще поднял голову.

У караулки вышло долго и грязно. Дверь была изнутри на щеколде, и её выдавили плечом, и внутри что-то опрокинулось, звякнула жестяная кружка, кто-то коротко, сдавленно охнул. Потом стало тихо. Всё заняло, наверное, полминуты.

Ефим спустился следом за Гришей, ступая на ватных ногах, и остановился у распахнутой двери.

Внутри всё ещё горела керосиновая лампа. На столе лежали карты рубашкой вверх, и стоял чайник, и от него ещё шёл пар. Один из караульных сидел, завалившись на бок, и голова его была неудобно, неправильно вывернута к плечу. Второй лежал у печки лицом вниз, и из горла его сбоку толчками била кровь. Третьего вытащили на крыльцо, и он лежал на утоптанной земле, раскинув руки, и в свете лампы Ефим увидел его удивлённое лицо.

Игнат Сомов. Слесарь с промысла, косой на левый глаз, вечно занимавший до получки и всегда отдававший. У него была жена в слободе и трое ребятишек, и он подрабатывал сторожем, потому что на слесарское жалованье трое ребят не растут.

Снег под ним подтаял и покраснел, и от тела ещё шёл пар.

Ефима согнуло пополам, и его вырвало прямо на крыльцо, желчью, потому что со вчерашнего дня он ничего не ел от нервов. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выпрямился и повернулся к Кирьяну, и голос у него сорвался на хрип.

— Какого хрена⁈ Уговор был без крови! Слышишь⁈ Без крови, мне так и сказали, я потому и…

— Тебе так и сказали, — легко согласился Кирьян.

Он говорил ровно, без злости, деловито обтирая руки о какую-то тряпку.

— Тебе сказали, чтобы ты шёл спокойно и не дёргался всю дорогу. Люди вроде тебя, если им сразу сказать правду, начинают думать. А от думанья у них трясутся руки, и они совершают глупости. Твоё дело железо. Оно вон там стоит. Иди им займись.

Гриша стоял в двух шагах, белый, как извёстка, и смотрел на Игната, и рот у него был приоткрыт.

— Гриша, — сказал Ефим. — Гриша, смотри на меня. На меня смотри! Бери мешок. Пошли.

Он взял парня за плечо, развернул и толкнул в сторону низины. Больше делать было нечего. Оружия у них всё равно не имелось, а бежать по голой степи от пятерых вооружённых головорезов — глупость, за которую платят сразу.

Работал он зло.

Злость эта была кстати, потому что вставала она между ним и тем, что осталось в крови на крыльце, и Ефим держался за эмоцию, как за костыль. Коренную задвижку семнадцатой он закрыл первой, до упора, до глухого стука: скважина села, и ёлка над задвижкой умерла. Дальше он взялся за боковой отвод — подтянул ключ, налёг всем телом, сорвал резьбу и выбил шпиндель. Кувалдой, обмотанной в три слоя мешковиной, он согнул отвод набок, потом взялся за фланцы. Металл шёл тяжко, гайки прикипели за годы, и приходилось налегать вдвоём.

Гриша работал молча и не слушал его.

Ефим это чувствовал. Парень делал всё как надо, подавал ключи, держал, упирался, и при этом умом его тут не было. Он остался там, на крыльце, у красного снега, и руки его двигались сами, отдельно от головы.

— Восемнадцатая, — сказал Ефим, отдышавшись. — Слушай сюда. Коренную закрываю я, ты стоишь и не лезешь. Как сяду, начнёшь с дальнего отвода, вот с того, что смотрит на дорогу. Бьёшь в шпиндель, не по корпусу. И запомни, Гришка: ниже коренной у нас ничего нет. Она одна между нами и пластом. По ней не бить ни в коем случае.

— Не бить, — эхом отозвался собеседник.

Коренную задвижку восемнадцатой Ефим посадил сам, навалившись на штурвал всем весом, и подёргал его, проверяя. Скважина замолчала. Ключ на дальний отвод нужен был большой, а большой остался в мешке у обваловки, и Ефим пошёл за ним, бросив через плечо, чтоб не начинали без него.

Дальше он восстанавливал по кускам, всю оставшуюся жизнь, и всякий раз получалось одно и то же.

Гриша не стал ждать. Ему явно хотелось одного — добить это железо и уйти с промысла, где перебили кучу людей. Он уже стоял у ёлки с кувалдой, и, пока Ефим шарил в мешке, он замахнулся и ударил не по дальнему отводу, а на полметра ниже, по маховику коренной задвижке. Ударил хорошо, от плеча, вложив в удар всё, что накопилось у него в груди за последние двадцать минут. Штурвал со звоном слетел прочь, кувыркаясь в воздухе. Шпиндель вырвало из гнезда вместе с резьбой, и клин, ничем больше не удерживаемый, выбило из седла пластовым давлением.

Скважину открыло, да ещё как.

Сперва был звук, низкий и тяжёлый, идущий откуда-то из-под ног, из глубины, и земля дрогнула. Потом ударило.

Из устья вышел столб чёрной жижи, вышел с рокотом, разом, и поднялся выше сторожевой вышки, и распустился наверху грязным веером. Нефть с газом шла под таким давлением, что буферную заглушку сорвало с ёлки и унесло куда-то за склады. На Ефима обрушился тёплый, липкий, вонючий дождь. Он захлебнулся, отплёвываясь, вытер глаза рукавом и понял, что рукав тоже в нефти, и что вытирать нечем, и что кричать бесполезно: над устьем стоял паровозный рёв на сотню котлов сразу, и человеческий голос в нём тонул без остатка.

Он всё-таки закричал.

— Наверх! Наверх, по склону, газ низом идёт! Гриша! Бегом, мать твою, бегом!

Газ он чуял кожей, всей мокрой, липкой кожей лица. Тяжёлый попутный газ не поднимался вверх, а стелился по земле, растекался невидимой рекой, заполнял низину до краёв, и в этой низине сейчас стояли восемь человек, и никто из них, кроме Ефима, не понимал, во что они встряли по самое горло.

Воздух загустел и зазвенел. Дышать стало нечем; каждый вдох царапал горло изнутри и не приносил ничего, кроме сладковатой дурноты. Головорезы, чёрные с ног до головы, шарахнулись врассыпную, кто куда, и сам Кирьян орал на них, и его тоже не было слышно.

Ефим полез вверх по склону, срываясь на мокром снегу и загребая его руками, и через плечо увидел Гришу.

Парень стоял внизу, у самого устья, в середине этой невидимой реки, и держал в руках кувалду. Он смотрел на фонтан, задрав голову, и лицо у него было пустое и удивлённое.

Кувалда выскользнула у него из мокрых пальцев и упала на стальную площадку.

Первым пришёл свет. Он не вспыхнул, а раскрылся, снизу вверх, беззвучно, и низина налилась ровным белым сиянием, и Ефим успел увидеть, как это сияние катится по снегу прямо к нему.

Звук он потерял сразу: уши заложило напрочь, и мир оглох.

А следом ударило.

Ефима сняло со склона и швырнуло вверх, как мешок, и он летел, и не понимал, что летит, и упал спиной на мёрзлые камни в двух десятках шагов выше, и от удара из него вышибло весь воздух разом. Он лежал, разинув рот, беззвучно хватая губами то, что осталось от ночи, и не мог вдохнуть. Над ним катилось что-то огромное, горячее, плотное, вжимающее в землю; оно шло сплошной стеной и волокло за собой снег, куски железа и мёрзлый щебень. По спине проехало, как тёркой. Где-то в этом грохоте, которого он не слышал, сложилась ближняя сторожевая вышка.

Гриша умер раньше, чем кувалда легла на настил. Эту мысль Ефим выстроил себе позже, когда разбирал ту ночь, и потом держался за неё много лет. Парня не сожгло. Его убила волна, ударившая из середины низины во все стороны разом; она смяла его и бросила, и то, что после этого лежало у стальной площадки, было уже не опознать.