Император Пограничья 28 (СИ), стр. 53

— Раз пришёл ты ко мне не жаловаться, — подытожил я, — значит, ты пришёл просить. У тебя есть план.

— Есть, — он не смутился. — Следующий уровень существует, Ваше Высочество, и прячется он не в моих травах. Он прячется в бумагах, которые мы взяли в Москве, когда разнесли штаб-квартиру Гильдии, и в тех, что вывезли из Детройта. Я разбирал их полгода. Там гниль на гнили, конечно. Имеются вещи, от которых меня выворачивало, но есть там и боевые препараты, рядом с которыми моя настойка — тёплое молочко на ночь.

— Ты про их стимуляторы?

— Про них самых, — алхимик подался вперёд, и в глазах у него зажёгся огонь не фанатика, но крайне увлекающегося человека, живущего своим делом. — Один из них — экспериментальный боевой стимулятор Неклюдова. Тут не треть прибавки, а кратный рост: скорость, сила удара, пропускная способность каналов, отсутствие пауз на восстановление. Гильдейские формулы работают.

— Насколько помню, там цена высокая.

— Верно, — согласился он с готовностью. — Беда в том, что они сжигают бойца заживо, и потому в дело их брать нельзя. Я разберу их. Три года, может, пять, если работать вслепую и обходить чужие тупики своим умом. Есть другой путь, и я его вам предлагаю. Отдайте мне на поруки тех, кто эти препараты создавал.

Я молчал, и он счёл это за разрешение и договорил.

— Семёна Неклюдова и Леона Маршана. Оба живы, оба, насколько мне известно, пашут на каторге. Вытащите их оттуда, посадите в мою лабораторию, приставьте охрану, какую сочтёте нужной, и позвольте мне привлечь их к работе. Эти двое знают препараты Гильдии лучше всех на свете, потому что сами их и придумали. Вместо того чтобы гнить в яме без всякой пользы, они доработают их для княжества, и наработки Гильдии наконец послужат людям. Я умею делать смертельное пригодным. Вы это видели.

Память услужливо подкинула мне картинку.

Боярин Василий Елецкий стоял на утоптанной площадке в шести шагах от меня, и в руке у него был стеклянный пузырёк с мерцающей жидкостью. Он поднёс его к лицу и сделал два вдоха, коротких и жадных, втянув в себя зеленоватое облачко. Тело его тут же согнула судорога, будто в него ударили током. По шее и вискам вздулись вены, налились синим и проступили под кожей толстыми жгутами. Глаза сделались жёлтыми, мутными, как у больного зверя. Он что-то крикнул мне, и крик этот на середине сорвался в звериный рык, потому что человеческая гортань за такой скоростью уже не поспевала.

Дрался он после этого страшно.

Я убивал его долго, и там вылезло кое-что, чего я не забуду до конца этой жизни и, вероятно, до конца следующей: препарат не давал ему потерять сознание. Тело было разрушено, каналы перегорели, он визжал, но не мог упасть в спасительную темноту. Гильдейские химики предусмотрели заботливо: боец не должен отключаться, боец должен сражаться. Он чувствовал каждую секунду до самого конца, и в жёлтых его глазах я видел не ненависть, а мольбу о том, чтобы всё это прекратилось.

Вот что такое их стимулятор. Человек сжигает свою жизнь ради нескольких минут заёмной мощи, а забытьё у него отбирают заранее, чтобы не снижать эффективность.

Прошло, наверное, три удара сердца, и Александр не заметил моей расфокусировки.

— Неклюдова забирай, — сказал я.

Александр моргнул, не ожидая такой скорости принятия решений.

— Он из совета Гильдии, — продолжил я. — Он вложил склянку в руку Елецкому перед дуэлью со мной, и я помню, чем это кончилось для Елецкого. Он на каторге второй год и всё, что знал, выложил ещё на первом допросе. Такого я готов запрячь в ярмо без всякого душевного трепета, и совесть моя будет чиста. Маршана не дам.

— Прохор Игнатьевич…

— Маршана не дам, — повторил я ровно. — Разговор о нём закончен.

Александр опустился обратно в кресло, и папка съехала у него с колен на пол. Поднимать он её не стал.

— Ваше Высочество, я не понимаю, — выговорил он. — Неклюдов вооружал ваших врагов и целил в вас лично, и вы его отдаёте не поморщившись. Маршан сидел в чужой стране, за океаном, и резал там людей, которых мы с вами в глаза не видели. И вот по его кандидатуре вы встаёте намертво. Скажите почему, и я замолчу.

— Обойдёшься.

— Значит, буду донимать, — с несчастным упрямством выдохнул алхимик. — Вы меня знаете.

Знал я его хорошо. Он смотрел на меня снизу вверх, растерянный и возмущённый одновременно, и отступать явно не собирался.

Понять он и не мог. Того, кого держали в детройтском подвале двадцать с лишним лет, в Бастионе не знал никто, кроме меня. Имя барона Стефана Пожарского, союзника и командира Стрельцов, не пересекалось нигде с человеком, который он являлся на самом деле.

Я видел то, чего мой главный технолог видеть не мог.

Ритуальный зал под Чёрным Вигвамом. Платформа посреди рунного круга, и на ней тело, которое механизмы резали, жгли и кололи в произвольном порядке, меняя боль, чтобы жертва не успевала к ней притерпеться. Установку эту спроектировали не в приступе ярости, а спокойно, за чертёжной доской, вписав в неё расчёт: тело регенерирует, значит, страдание можно длить бесконечно, и надо только следить, чтобы оно не приедалось. Автора этой безумной пыточной машины звали Леон Маршан. Двадцать лет он лично вёл эти исследования: резал, обескровливал, травил, заражал, вёл журналы наблюдений и правил протоколы серий.

Истязал он моего младшего брата.

И вот меня просят снять этого человека с каторги, отмыть, одеть в чистый халат, посадить в тёплую лабораторию, поставить перед ним оборудование, за которое любой европейский учёный отдал бы полжизни, и платить ему за работу.

Хуже всего была даже не эта картина, а асимметрия, от которой у меня всякий раз сводило челюсти: Маршан не знал, кого держал на своём столе. Для него это был «объект», уникальный регенератор, набор клеточных паттернов и живая монография, которую он собирался однажды написать. Двадцать лет он кромсал моего брата и ни разу не подумал, что у тела на столе вообще может быть родня. А я знал…

Александр всего этого не понимал и потому не отступил.

— Позвольте я скажу, а вы потом меня выгоните, — он поднял папку с пола и накрыл её ладонью, и голос у него стал жёстче. — Я не собираюсь его обелять. Я читал протоколы, которые вывезли из Детройта, и я знаю, кто такой Леон Маршан. Он палач, и палач без совести и даже аффекта, на который можно списать многое, что мне противнее всего. Только я говорю не о прощении. Я ведь говорю о том, куда деть его голову.

— На плаху, — мрачно обронил я.

— Можно и на плаху, — согласился он неожиданно легко. — Тогда его знание уйдёт вместе с ним, и мы останемся при своих. Он на каторге, Ваше Высочество, и там он не искупает свои деяния, там он просто разлагается вместе со всем, что у него в черепе. Это чистый убыток. Мы платим за его содержание, охраняем его от других каторжан, а взамен получаем ноль пользы.

— Продолжай.

— Теперь гвардия, — Александр загнул второй палец. — Ваши бойцы участвуют в разных операциях, продвигая наши стратегические интересы. Они поучаствуют в следующей войне или Гоне, и в том, что за ним, и я хочу дать им не треть прибавки, а вдвое. Пусть то, что придумали палачи, послужит тем, кого они резали. Никакая это не милость и не награда за таланты, а самое настоящее ярмо, как вы и сказали: Маршан будет считать формулы для людей, которые его ненавидят, до самой смерти, и умрёт над бумагами, а не в мягкой кровати, окружённый благодарными учениками.

— Он получит лабораторию, — моё упрямство потихоньку сдавало перед его аргументацией.

— Он получит стол, стул и надзирателя за спиной, — отрезал алхимик. — А ещё он получит то, чего заслужил: чужую волю над собой. Сколько лет он причинял другим боль, а теперь его разум будет считать по чужому приказу, и деться ему от этого будет некуда. Если такое зовётся наградой, то я неправильно понимаю это слово.

Он перевёл дух и добавил спокойнее:

— Использовав их, мы точно выйдем из тупика, Ваше Высочество. Ту первую формулу Гильдия потом переделала. Вторую версию поставили Архимагистру Крамскому, вашему покойному противнику, и работала она уже иначе: прибавки больше, а разбирала она бойца медленнее.