Император Пограничья 28 (СИ), стр. 52

— Выкуп, разумеется, оформят как положено, — добавил князь, верно прочитав его молчание. — По оценке княжеских землемеров. Цифра выйдет скромной, и мне бы не хотелось, чтобы вы приняли это на свой счёт: землемеры считают по своим таблицам, а не по вашим книгам.

— Это всё?

— Не всё, — Долгоруков придвинул к нему лист. — Сверху добровольный дар княжеству. От вашего рода, в знак давней связи с рязанской землёй. Сумма проставлена.

Граф взял лист. Цифра стояла в правом нижнем углу, круглая и крайне неприятная, особенно на фоне ареста активов.

Внутри у него всё переворачивалось, и не от суммы, суммы он умел считать в любом состоянии, а от той конторской будничности, с какой его обдирали: ни крика, ни угроз, ни единого слова, за которое можно было бы потом ухватиться. Человек напротив забирал у него дело всей жизни ровным светским голосом, годным для вопроса о здоровье супруги, и попутно, судя по лицу, прикидывал, успеет ли к обеду.

Граф привычно ждал от себя ярости. Поднялась однако пустота, гулкая и ровная, и в этой пустоте очень отчётливо стояла одна-единственная мысль: кричать здесь незачем. Кричал он в последний раз в чужом зале, при толпе свидетелей, и чем это кончилось, помнил дословно.

Меншиков положил лист на стол.

— Ручку не одолжите?..

На той же неделе Сыскной приказ города Рязани отказал Великому князю Платонову в возбуждении уголовного дела.

Постановление писал человек, знавший толк в формулировках, и видно это было с первой строки.

«Признание, положенное в основу обращения, получено при обстоятельствах, исключающих ответственность лица за произнесённые слова: версия защиты об одурманивании либо ментальном воздействии не опровергнута ни экспертизой, ни иными материалами, а бремя опровержения лежит на обвинении. Прочие материалы следствия умысла графа Меншикова не доказывают и указывают лишь на действия третьих лиц. Показания бригадира добыты на чужой территории, при обстоятельствах, проверить которые Приказ возможности не имеет». И всё в том же духе…

Ниже стояла подпись начальника Приказа.

Имя князя в бумаге ни разу не фигурировало.

Через три дня граф снова переступил порог той же приёмной. Копию постановления Меншиков забирал сам, потому что очень уж волновался за результат.

Секретарь в приёмной подал ему бумагу, не вставая, и вернулся к своей работе. Перед ним лежал длинный лист, разделённый на столбцы, и он вписывал туда строчку за строчкой мелким канцелярским почерком.

Виктор Алексеевич замедлил шаг.

Заголовок был выписан вверху крупно, с горделивым писарским росчерком.

«Опись имущества, поступающего в казённое владение».

Ниже, в первом столбце, шли его базы, по одной в строку, с адресами, с площадями складов, с длиной подъездных путей, которые он тянул к Оке два года.

Секретарь дописал строку, промокнул её и обмакнул перо снова.

Меншиков дошёл до дверей и остановился на пороге.

Мысль, которую он давил всю дорогу от кабинета, встала здесь во весь рост: он отдал двенадцать лет и всё отцовское наследство за бумагу, в которой ничего не сказано и никто ничего не обещал. Базы его уже вносили в казённый приход, и приход этот был вещественный, с адресами и площадями. Купленное же им спасение не весило ничего и существовало ровно до того дня, когда князю станет удобно о нём забыть.

Граф задавил эту мысль, надел шляпу и вышел под дождь.

Бастион под Гавриловым Посадом я объезжал регулярно, и надзора в этих поездках давно уже никакого не имелось.

Проверять там было нечего. Три линии шли ровно: лекарства уходили обозами, лабораторное оборудование расписали на год вперёд, а чужеземных бойцов Веремеев принимал, водил в своё крыло и возвращал заказчикам втрое сильнее, ни разу не дав им заглянуть дальше отведённых дверей. Ездил я туда за другим. Хозяйство, которое живёт без хозяина, отвыкает от него быстро, и лучший способ этого не допустить — раз в месяц пройти по нему ногами, посмотреть людям в лицо и послушать их жалобы и предложения.

Арсеньев провёл меня по цехам ещё до полудня, отчитался коротко и толково и жалоб не имел. На минус второй уровень я спустился уже один.

Воздух здесь стоял другой, сухой и профильтрованный, с горьковатой химической ноткой, въевшейся в стены, несмотря на отменную вентиляцию. Белый свет светокамней ложился на кафель ровно, без единой тени, и от этого казалось, что в коридоре нет ни утра, ни вечера. За толстыми стёклами тянулись ряды колб, тускло блестел металл дистилляционной колонны, гудели вытяжки. Люди в халатах ходили быстро и не оглядывались на князя, потому что князь мозолил им глаза каждый месяц и надоел хуже уборщицы Тёти Маши.

Александр Зарецкий ждал меня у поста охраны.

Ему шёл двадцать четвёртый год. Узкий в плечах, сутулый от многолетнего стояния над столом, с светло-русыми, вечно взъерошенными волосами и обожжёнными реактивами пальцами, он выглядел так, будто его вынули из-под перегонного куба и забыли отряхнуть. Дарованное ему личное дворянство ничего в нём не изменило кроме жилищных условий. Сын стеклодува из Мурома, он спорил со мной в лицо на первой неделе знакомства, спорил и на третий год, и я ценил его в том числе за это: людей, готовых сказать мне «вы неправы», у меня было немного, и каждого из них я держал при себе намеренно.

— Прохор Игнатьевич, — он не поклонился, а кивнул, коротко, как кивают, здороваясь, — у меня к вам есть один разговор. Время найдётся?

— Долго?

— Долго, — алхимик не стал юлить. — И я его, признаться, долго продумывал. Почти три месяца…

Папку он держал под мышкой, прижав локтем так, что уголки картона смялись, и по одному этому становилось очевидно, сколько раз она за сегодня перекочёвывала со стола под руку и обратно. Значит, придумал он это давно, потом обкатывал в голове, обтачивал формулировки и ждал, пока наберётся не смелости, а доводов: смелости ему всегда хватало с избытком, а вот приходить ко мне с пустыми руками он давно отучился.

Я развернулся и пошёл к его кабинету, кивнув ему следовать за собой.

— Я упёрся в потолок, — вскоре начал он без предисловий.

— Слушаю.

— Да тут иначе и не скажешь, Прохор Игнатьевич. Я упёрся в потолок, и меня это бесит, — он открыл папку, но в бумаги не заглянул, а заговорил по памяти, глядя мне в переносицу. — Постоянные улучшения гвардейцев я довёл до самого края своих умений. Базовый курс, потом надстройка, и это предел, за которым я честно не отвечаю за жизнь бойца. Дальше упирается всё в сырьё. Комбинаций у меня сорок с лишним, и я перебрал их все до одной, а новые начинают спорить между собой. Про сформированность магической структуры я вам объяснял, повторять не буду.

— Не надо.

— Временная алхимия тоже стоит, — он загнул палец, и в жесте этом было раздражение мастера, которому мешает не глупость начальства, а физика. — Лунный покров, что я варил во время Гона, даёт магу примерно треть прибавки к силе удара, вдвое ускоряет восстановление резерва и позволяет держать заклинание тогда, когда обычный человек его уже уронил бы. Физические эликсиры держат бойца на пределе два-три часа, дальше пострадает сердце. Всё это спасло нам Угрюм, и я этим горжусь. Только выше я из своего сырья не выжму ничего, хоть режьте.

— Что тебе мешает? — уточнил я, откинувшись в кресле. — Своими словами, без терминов.

Александр помолчал, подбирая слова.

— Я тяну регенерацию — проседает плотность. Тяну скорость — уходит выносливость, боец выдыхается за две минуты боя. Прибавка перестала расти и начала переползать с места на место, и всё, что я делаю последние полгода, это перекладываю её с одного угла на другой и делаю вид, что работаю. Дело не в сроке и не в дозе. Реликты как класс кончились: чтобы шагнуть выше, нужно вещество другой природы, а такого у меня нет.

Я слушал молча.

Хвастовства в его словах не почувствовал. Я помнил, чего ему стоила та настойка, и помнил, как он объяснял мне цену: чистый экстракт «Лунного покрова» сильно повреждает магические каналы, и маг потом страдает всю жизнь, расплачиваясь за ошибки. Александр приручил эту дрянь стабилизатором из самых обыкновенных трав и раствором толчёной Эссенции, вытянув экстракцию строго на шестидесяти трёх градусах, а листья резал серебряным ножом, потому что обычная сталь окислялась от одного прикосновения. Он взял яд и сделал из него оружие для обороны. В этом и состояло его ремесло, редкое до чрезвычайности.