Император Пограничья 28 (СИ), стр. 27
Чем ответит защита, Стремянников прелсказал заранее, не дожидаясь её ходов. Фактов у противника не было, оставалось играть тем, как это выглядело со стороны. Первая версия: графа опоили, ибо человек не топит себя сам на глазах у полусотни гостей. Вторая: ментальное давление, и тут защите даже не придётся ничего выдумывать. По Содружеству давно бродила молва о угрюмском князе, при котором у людей развязываются языки, и из этой молвы удобно лепился образ менталиста. Слух всегда доделывал работу за фактом: сперва ты делал дело, потом молва дорисовывала способ, каким ты его сделал, и версия молвы неизменно выходила занимательнее правды — правду ведь не приходится пересказывать соседям вполголоса.
На обе версии у юриста имелся ответ. Шампанское в тот вечер пили полсотни гостей, и ни одного из них не развезло. Граф не бормотал под диктовку, он спорил, трижды сам лез поправлять рассказчика, а марионетки с кукловодом не спорят. И сами подробности его признания были самозаверяющими: таких со стороны не сочиняют, их знает только тот, кто своими руками всё построил.
Оставалось пришить диверсию именно к деятельности компании, иначе московский иск отбил бы иск, свалив всё на «личную инициативу владельца юридического лица». Эту нить нам дал Коршунов. Его люди установили: приказ подыскать инженера, разбирающегося в рельсах, граф отдавал Валерию Жилину, одному из своих помощников, а тарифную войну компания вела корпоративными решениями, с протоколами и подписями. В суде это подопрут показания переманенных управляющих, и знание разведки станет свидетельством.
На той встрече барон выложил вторую неприятную истину: то, что прежде ходило слухом, впервые легло передо мной фактом.
— Всё происходящее не соседская свара, Прохор Игнатич, — Коршунов постучал по списку фамилий. — Одоевская, Вадбольский, Хилкова, четвёртым при них рязанский Долгоруков. Связь держат через третьих лиц, деньги идут хитрыми маршрутами, встречи прикрыты охотами да именинами. По отдельности каждый след ничего не стоит, а вместе они читаются одним почерком. Это коалиция, и сколачивают её не первый месяц.
То, что вставало против меня, было уже не набором обиженных князей, а сомкнутым фронтом. В контексте суда в Рязани это меняло многое. Раньше возможный отказ Долгорукова дать ход делу читался бы просто: сюзерен прикрывает вассала. Теперь к тому же мотиву добавлялся второй: князь бьёт по своему личному врагу.
Имелась и третья причина. К роду Долгоруковых также принадлежала Маргарита Павловна, сестра князя, член руководящего совета Гильдии Целителей. Она прямо сейчас доживала свои последние годы на каторге. Так что свой счёт ко мне рязанский правитель открыл задолго до формирования всякой коалиции. Новая партия лишь поставила наш старый конфликт себе на службу.
Отсюда вырастал чертовски вероятный прогноз событий: Откажет в манере, которая была мне знакома не по рассказам. Когда экстренный совет князей пытался осудить мой поход против муромского князя, от каждого требовалось простое «да» или «нет», хозяин Рязани промямлил о необходимости изучения обстоятельств и растворился среди воздержавшихся. Формула у него одна на все случаи, меняются только руки: теперь её выведет Сыскной приказ, заявление отклонят за неполнотой обстоятельств, и подпись под бумагой встанет чужая. Долгоруков всю жизнь воевал из процедурной тени и менять привычки не собирался.
Часы над столом показали четверть первого. Где-то в Москве и Рязани чернила на входящих штампах уже подсыхали. После получения отказа в Рязани, начнётся следующий этап, где за чужой спиной уже не спрячешься.
Я допил воду. Ответ противника мог прийти и завтра, и через неделю, а вот здешнее дело не ждало вовсе.
В коридоре простучали шаги, и первым вошёл технический директор производства Максим Арсеньев, худощавый, в рабочей спецовке; от него тянуло машинным маслом и озоном, запахом человека, которого вытащили прямо от заводского стенда. За ним протиснулся главный технолог Бастиона Александр Зарецкий, взъерошенный, со свежим ожогом на манжете. Джованни Альбинони, которого ради такой цели привезли из Угрюма, внесло в кабинет, как ветром: итальянец прижимал к груди тёмный флакон и сиял так, что от него можно было прикуривать. Замыкала группа Аглая Ягужинская, высокая, с преждевременной сединой в тёмных вьющихся волосах и родинкой на щеке. Глава Информационного приказа села, раскрыла папку и приготовилась слушать технарей с видом человека, который бы лучше смотрел, как сохнет краска.
Повод у совещания занимал в бумагах одну строку, а стоил всей поездки: антисептик, разработанный когда-то Альбинони, выходил в промышленную серию. Кустарное производство в Угрюме завели давно: Джованни с Зарецким варили состав вручную, по несколько сотен доз в месяц. Городу хватало, а для девяти княжеств это была капля в море.
— Первые серийные партии сошли с линии во вторник, — Арсеньев развернул сводку ко мне и повёл пальцем по столбцам. — Недельная мощность — двенадцать тысяч доз, к весне удвоим.
За подобным отлаженным темпом стояли месяцы работали, невидимые для чужого взгляда. Перенос формулы Джованни из лабораторной колбы в промышленный реактор съел больше времени, чем вся стройка линии: то, что варится в стакане, отказывается вариться в кубе на тысячу вёдер, и Зарецкий со своей командой полгода воевал с этим упрямством. Параллельно увязывали сырьё в непрерывные цепочки, искали подходящих работников, готовили под отгрузку склады и торговую сеть. Внезапных успехов не бывает; бывают долгие приготовления, которых не показывают публике.
— Себестоимость флакона, — добавил Максим, — четыре с половиной копейки, в отпуск ставим семь. Первые партии ушли вчера: через портал на Москву и на Смоленск, дальше товар разбирают купцы. Новосибирское плечо открываем на той неделе. Узкое место одно, тара: стекольщики за нами не поспевают, я просил Мальцовых ставить вторую печь.
— За чей счёт праздник? — спросил я.
— Мальцовы просят ссуду в счёт будущих поставок, — Арсеньев вытащил из тубуса отдельный лист. — Расчёт при мне.
— Согласуем. Возьмём из казны Бастиона, и чтоб без лишней волокиты, — я отодвинул лист, не читая: цифрам Арсеньева я верил больше, чем собственным глазам. — Отсутствие тары не должно задерживать всю линию.
— Серия вышла в разы чище кустарной, — Зарецкий подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — В Угрюме мы варили на глаз, здесь же совсем иное дело: контроль качества отменный, партия от партии не пляшет. По действию препарат от угрюмского не отличается: глушит любую заразу, включая ту, с которой прежде справлялось только магическое очищение, — он вскинул на меня упрямые светло-карие глаза. — И цену держим, как уговорено, Прохор Игнатьевич. Полезет какой купец задирать — снимем его с поставок и отдадим долю конкуренту. Желающих возить наш товар будет целая очередь.
— Одобряю, — разрешил я. — Такие уроки купечество усваивает с первого раза.
— То есть вы хотели сказать: смерть от заражения крови отменяется, — Ягужинская даже не подняла головы от папки. — Вот это народ и запомнит. Остальное пойдёт примечаниями.
В повисшей на миг рабочей тишине Альбинони не выдержал первым: вскочил и вскинул флакон над головой.
— Bene! Нет, benissimo! — итальянец потряс склянкой, и на тёмном стекле блеснуло клеймо Бастиона с коротким названием «Чистель». — Пятнадцать лет, Dio mio! Пятнадцать лет мне твердили: провинция не понимает гениальности, Гильдия Целителей не позволит, формула опасна! O sancta simplicitas! Меня разорили, я сидел в яме, per Bacco, в долговой яме! — Он бережно, точно младенца, опустил флакон на стол и размашисто перекрестился на итальянский манер. — А теперь попробуйте задушить то, что уже везде. Руки коротки, синьоры. У всех разом.
Усмехнувшись, я думал о том, что кроме возмездия итальянца за свой задушенный Гильдией проект он наверняка испытывал и радость при мысли о том, что эта разработка спасёт немало жизней и серьёзно обогатит его. С каждой проданной склянки Джованни шёл солидный процент, и справедливость такого расчёта нравилась мне чисто по-человечески. Гильдия, полвека ломавшая чужие жизни ради монополии на спасение, лежала в могиле, а задушенное ею лекарство грузили в обозы ящиками. Лучшей эпитафии для неё я бы не сочинил.