Император Пограничья 28 (СИ), стр. 26

Съёмный особняк на тихой белгородской улице князю Роману Дашкову не нравился: чужие портреты смотрели со стен неодобрительно, будто знали, что жилец платит понедельно. Неудобство искупалось делом, а дело, по его разумению, шло блестяще.

Второй день кряду воронежский князь подписывал гарантийные письма и чувствовал себя щедрым. Земли остаются за таким-то родом. Пост остаётся за таким-то уважаемым бояринорм. Подряды, откупа, доходные статьи. Под каждой строкой ложилась размашистая подпись будущего государя двух княжеств, и Дашков не отказывал себе в удовольствии выводить её с нажимом. Раздавать будущую казну оказалось делом на редкость приятным, примерно как приглашать гостей в дом, который ещё предстояло отбить у нынешних хозяев.

Валентина сидела напротив с тетрадью и удовольствия не выказывала. Долги колеблющихся родов ещё до регистрации легли на её верных людей, гарантии земель она велела оформить бумагами до выборов, а не после, и теперь сводила итог.

— Шесть, — произнесла она, дописав столбец. — С натяжкой семь. Этого мало, Роман.

— Мало⁈ — муж хлопнул ладонью по стопке писем. — Да я им половину казны раздал!

— Раздал ты обещания, — не поднимая головы, отозвалась Валентина. — Казну сперва захватывают, потом раздают. Ты второй шаг сделал первым.

Дашков засопел, однако спорить не стал: в бумажной волоките жена разбиралась лучше, а решать всё равно предстояло ему.

— Мальчишка раскалывает нам электорат, — Валентина перевернула страницу. — Легитимисты, которые пошли бы за мной, как за сестрой Николая, уходят к его сыну. Каждый выход княжича к камерам стоит нам голосов.

— Так решим по-свойски, — оживился князь. — Перекуплю Толмачёва. Заупрямится старик, объясню ему, чем кончают упрямцы.

— Толмачёв не продаст куклу, в которую вложился, — она даже не подняла головы от тетради. — А пугать, не имея силы под рукой, значит только смешить врага. Сначала предложим племяннику решить дело миром, по-родственному: кровь к крови, первое место в очереди наследования. О силе заговорим, когда иного пути не останется.

В тот же вечер к ним приехал человек от княгини Одоевской. Неприметный, средних лет, из тех, чьё лицо забываешь раньше, чем за ним закрывается дверь, он привёз деньги в чеках на предъявителя, папку готовых тезисов для дружественных газет и, уже прощаясь на пороге, обронил без всякого нажима:

— Главное, чтобы Платонов в назначенный час оказался далеко от Белгорода. Об этом позаботятся. Ваше дело — не упустить свой шанс.

Князь Дашков проводил гостя до крыльца сияющим и вернулся в кабинет за коньяком.

— О нас заботятся! — Роман разлил коньяк, сияя. — С такими друзьями, Валюша, я эту думу голыми руками в бараний рог скручу.

Супруга промолчала. Ту же фразу гостя она расслышала иначе, чем муж: не обещанием подмоги, а назначенным сроком, к которому от них будут ждать результата. Тот, кого пускают вперёд тараном, редко доживает до дележа добычи, и громче всех рвущийся в драку обыкновенно и остаётся крайним.

Пригубив коньяк из вежливости, княгиня задвинула фразу гостя поглубже в память и не стала объяснять мужу, чем подарок отличается от счёта, который однажды тебе выставят.

Глава 9

Из портала Гаврилова Посада я вышел за полчаса до назначенного срока и ни минуты об этом не пожалел.

Дорога к кабинету Арсеньева вела мимо алхимического крыла, и я сбавил шаг. За длинным остеклением тянулась линия розлива: тёмные флаконы шли по транспортёру нескончаемой чередой, наполнялись, закупоривались и уходили в упаковочный зал, где штабеля ящиков поднимались до самого свода. Пахло реактивами и горячим стеклом, ровный гул генератора отдавался в подошвы дрожью. У дальней стены дозревал новый реактор — Бастион требовал всё больше энергии, и вокруг него возились монтажники Бирмана. Подземелье работало, как хорошо смазанный механизм. Вдоль линии двигались люди в серых халатах, у весового поста приёмщица сверяла ящик с ведомостью и ставила клеймо, рохля увозила готовые штабеля к грузовому лифту. Ни суеты, ни простоя: каждый на своём месте знал, что делать, и делал.

Кабинет технического директора встретил меня пустотой: хозяин перемещался по нижнему этажу, погружённый в хлопоты, остальных участников совещания ждали к полудню. Я сел в комфортное кресло у стола, заваленного сводками, налил воды из графина и посмотрел на часы. Минутная стрелка доползла до двенадцати и встала торчком, будто солдат на разводе.

Ровно в этот час, за сотни километров отсюда, доверенные помощники Стремянникова-старшего клали бумаги на два разных стола. По мере того, как развивались мои земли, требовалось всё больше юристов, и в одиночку Пётр Павлович уже не справлялся. В московском Арбитражном суде ложился гражданский иск Угрюмского княжества к перевозочной компании «Транзит-Содружество» — по всему счёту, какой дорога могла посчитать в деньгах: взыскание убытков за восстановление повреждённого имущества, охрана и розыск, упущенная выгода — простой дороги и сорванные договоры перевозки, упущенная выгода по перевозкам, вред деловой репутации, которую диверсия должна была похоронить вместе с первым рейсом, отдельной строкой убытки от недобросовестной конкуренции, которую компания вела ради удушения нашей дороги, и ещё дюжина строк помельче, каждая со своей цифрой; всё это — с обеспечительным арестом активов.

Одновременно в рязанском Сыскном приказе ложилось уголовное заявление против графа Меншикова лично, за покушение на убийство двух и более лиц, совершённое общеопасным способом, а также умышленное приведение в негодность путей сообщения и подкуп служащих. Одновременность была умышленной. Подай мы бумаги порознь, первый удар предупредил бы о втором и подарил бы графу целый час: убрать концы, столковаться с нужными людьми. Залп из двух стволов бил разом, и того времени на передышку у него уже не было.

Почему два иска, а не один, Стремянников разложил мне ещё на днях, с обычной своей методичностью счетовода. Излагал он стоя, с прямой спиной, и каждый довод клал на стол отдельно, точно гирю на чашу весов: опустил, дал чаше замереть, перешёл к следующему. Графа, подданного чужого княжества, в Переславскую Палату было не затащить, ведь Палата судит одних суверенных государей, да и над ними властна лишь потому, что те когда-то сами на это пошли, а Меншиков при всех его миллионах оставался графом. Закон был устроен предусмотрительно: чем больше у человека денег, тем меньше судов соглашались иметь с ним дело. Нищего судил кто угодно, миллионера — только сюзерен, а на самой вершине этой лестницы, надо полагать, не судил уже никто. Значит, бить следовало через суды княжеств, и сразу по двум целям. Компания была подсудна Москве по месту регистрации основного юридического лица и расположения штаб-квартиры: деньги, активы, автомобильный парк. Сам граф держал ответ по законам Рязани, будучи её подданным, ведь именно князь Долгоруков когда-то продал титул отцу Меншикова.

Обе папки содержали одно и то же. Заверенная запись Крылова, где голос графа размеренно объясняет залу нюансы несостоявшегося преступления, известные лишь заказчику. Разошедшаяся по всему Содружеству съёмка. Письменные показания свидетелей княжеского ранга. И материалы следствия: признание бригадира да рязанская торговая фирма, глухая стена, на которой обрывалась цепочка посредников.

Правду о вокзале я открыл юристу сам: пусть строит защиту от того, что случилось, а не от того, что ему позволили узнать. Магическая клятва верности связывала Стремянникова надёжнее любых расписок, и утечки я не опасался. Зелье «Болтун» в бокале графа, поднесённом агентом Коршунова в личине официанта. Пётр Павлович выслушал без единого лишнего вопроса и, убрав правду в дальний ящик памяти, запер его. Тайна стала на одного тяжелее, и нас сделалось четверо. Следом он разобрал информацию на юридические последствия: следов не осталось, экспертиз никто вовремя не делал, ближний круг связан клятвами, поэтому какое бы то ни было опоение врагу не доказать.