Ватажник (СИ), стр. 53

— Потом расскажешь, — отрезал он, уже пряча палаш и оглядываясь по сторонам. — А сейчас валим отсюда, пока городовые не сбежались на шум. Пошли искать Фрола.

Мы бросились бежать — быстро, почти рысью, петляя по переулкам, стараясь держаться подальше от освещённых улиц, огибая лужи и кучи мусора, которых в этом квартале хватало с избытком.

Удалившись на приличное расстояние от места драки, мы замедлили шаг и принялись приводить себя в порядок. Сабуров отряхнул рукав кафтана, на котором виднелись бурые пятна, провёл ладонью по щеке, стирая какую-то грязь, я оглядел себя — рукав тоже оказался испачкан, хотя в темноте это едва ли бросалось в глаза случайному прохожему.

— Терпимо, — оценил Сабуров, окинув меня взглядом. — В темноте не разглядят. Идём с видом гуляк, что засиделись в трактире.

Я хмыкнул. В какой-то мере так и было. Так что особо и играть не придется.

Мы зашагали неспешно, стараясь выглядеть как можно беспечнее. Сабуров даже что-то замурлыкал себе под нос, фальшиво и вполголоса, будто заправский гуляка, возвращающийся домой после доброй попойки.

По дороге я, понизив голос, рассказал ему все: про отца Евстахия, по факту, завербовавшего меня, не оставив выхода, про визит к церковникам, письмо, и про отца Никифора с его неприятным прищуром и холодной, чрезмерной для служителя церкви обстоятельностью.

Сабуров слушал, не перебивая, изредка кивая, и лицо его при этом выражало нечто среднее между досадой и удивлением.

— Мог бы и раньше рассказать, — проворчал он, когда я закончил. — Ходишь тут по своим делам, не докладываешь…

— А ты мне много докладываешь? — не удержался я.

Он хмыкнул, признавая справедливость упрёка, и махнул рукой.

— Ладно. Так даже, пожалуй, лучше вышло — по крайней мере теперь понятно, откуда взялись эти молодцы с крестами. Но церковники… — Он покачал головой, и в голосе его прозвучало что-то похожее на настоящее потрясение. — Кто бы мог подумать.

Из ближайшей подворотни заухал сыч — условный знак, который я уже научился узнавать за время похода.

Сабуров тут же свернул туда, и я последовал за ним, невольно размышляя о том, что теперь мой утренний визит к отцу Никифору выглядел уже не просто неприятным разговором с подозрительным человеком, а чем-то куда более зловещим. Если убийц действительно послали церковники — а два одинаковых креста и почти неотличимая от моей собственной мизерикордия говорили сами за себя, — то напрашивался вопрос, на который мне очень не хотелось знать ответ.

Неужели Никифор решил избавиться от меня сразу же после того, как я передал ему донесение? И если так — то что такого страшного было в моих словах, что стоило моей жизни?

Фрол ждал в тени, привалившись плечом к стене, и по его лицу трудно было понять, устал он или нет, — как всегда, впрочем.

— Догнал? — спросил Сабуров.

— Так точно.

— Проследил, куда пошёл?

— Проследил.

— Показывай.

Фрол молча кивнул и повёл нас узкими, петляющими переулками, пока мы не выбрались на широкую, куда лучше освещённую улицу, застроенную домами явно не бедного люда: резные наличники, крепкие каменные ограды, кое-где фонари у самых ворот, хотя час был совсем не тот, чтобы кто-то ими сейчас пользовался.

Мы остались в тени у самого края переулка, и Фрол молча кивнул в сторону одного из зданий — большого, каменного, с высоким крыльцом и добротной оградой.

— Туда пошёл, — тихо сказал он. — В этот дом. Больше никуда не заходил, не останавливался.

— Точно? — переспросил Сабуров, хотя, судя по тону, уточнял скорее для порядка, чем из сомнения.

— Точно.

Сабуров некоторое время молча разглядывал особняк, будто пытаясь через тёмные окна и запертые ворота разглядеть что-то важное. Я занимался тем же самым, изо всех сил пытаясь понять, что за люди могли жить за такими стенами и какое отношение они имели ко всей этой истории с наемными убийцами, крестами и мизерикордиями.

— Что думаешь делать? — спросил я, глядя на него. — Может, стоит к исправнику пойти? Заявить, доложить…

Сабуров качнул головой, не отрывая взгляда от дома.

— Я в этом городе больше ни одной собаке не поверю, — сказал он глухо. — Особенно после сегодняшнего. Исправник, помощник его, церковники эти — все хороши, один другого стоит. Нет уж, Дубравин. Пойдём к исправнику — глазом моргнуть не успеем, как половина города будет знать, что мы что-то вынюхиваем, а вторая половина — уже поджидать нас на следующем углу с чем-нибудь потяжелее сабель. А то и в остроге окажемся…

— Думаешь, церковники повязаны с исправником? — спросил я. — Или с кем-то из его людей?

— Может, и так, — пожал плечами Сабуров. — А может, и нет. Мы теперь ни в чём не можем быть уверены до конца, покуда сами всё не разузнаем.

— И что ты думаешь делать?

— Я думаю, Дубравин, — он повернулся ко мне, и в глазах его горело что-то вроде мрачного азарта, — что мы наведаемся в этот особняк сами и побеседуем с его хозяином. Мне очень интересно, Дубравин, почему несостоявшийся убийца, драпая с места неудачного покушения, побежал именно сюда, а не куда-нибудь ещё.

— Сами? — переспросил я. — Втроём?

— Не втроём, — Сабуров усмехнулся, впервые за весь вечер по-настоящему весело. Он повернулся к Фролу. — Дуй на постоялый двор. Приведи пятерых, кому доверяешь больше всего. Мухой.

— И Петри возьми, — добавил я.

Сабуров глянул на меня с прищуром.

— Веришь ему?

— Верю, — ответил я без колебаний.

— Ладно, — он махнул рукой. — Петри тоже возьми. Через час чтоб все были здесь, у этого переулка.

Фрол кивнул и растворился в темноте так же бесшумно, как появился, а мы с Сабуровым остались вдвоём в тени переулка, наблюдая за тёмным фасадом особняка, за оградой которого не горело ни единого огонька.

Где-то в глубине двора едва слышно тявкнула собака и тут же замолкла, будто кто-то шикнул на неё изнутри дома, и эта короткая, оборванная на полуслове тишина отчего-то встревожила меня больше, чем весь недавний бой.

— Ну что ж, — пробормотал Сабуров себе под нос, но достаточно громко, чтобы я расслышал. — Посмотрим, кто в теремочке живёт…

Глава 28

Ватажники появились раньше, чем я успел толком продрогнуть в тени переулка, — минут через тридцать, не больше, во главе с Фролом, бесшумно вынырнувшим из темноты. За ним потянулись остальные, и последним, чуть отставая, шёл Петри.

Недовольство своё он старался не показывать — лицо у сету, как обычно, оставалось невозмутимым. Но по тому, как он на ходу поправлял колчан, как чуть резче обычного дёрнул плечом, я без труда угадал — ночная прогулка спутала ему какие-то планы, и планы эти, судя по общему выражению его лица и тому, что я видел на постоялом дворе, носили скорее романтический характер, чем деловой. Впрочем, расспрашивать я не стал — не время сейчас было.

Сабуров коротко ввёл всех в курс дела. В доме засели лихие люди, сказал он, и не исключено — очень даже не исключено, — что это именно те, по чьим следам мы шли последние полторы недели.

При этих словах лица ватажников разом посуровели.

Отряд, который привёл Фрол, состоял как раз из тех, кто вместе с нами видел и выпотрошенное кладбище, и ритуальную поляну, и три заколоченные снаружи избы. Не нужно было объяснять им дважды — суровая решимость явственно проступила на их лицах, и я мысленно отметил: жалости или снисхождения тем, кто сейчас сидел за стенами этого дома, ожидать не придётся. Да я и сам, признаться, не был расположен к снисхождению.

План проникновения родился быстро — особых изысков в нём не оказалось, да и обстоятельства оным не благоволили. Фрол и Петри бесплотными тенями скользнули к забору, обогнув пятно света от единственного уличного фонаря, и тут же растворились в темноте так лихо, что я на мгновение потерял их из виду, хотя стоял в двух шагах.

Послышался шорох кустов, за ним — едва слышный собачий взвизг, оборванный на середине. Потом — чьё-то захлёбывающееся хрипение, короткое и тихое.