Ватажник (СИ), стр. 52
Я машинально обернулся на голос — и в то же самое мгновение краем глаза заметил движение спереди и сбоку, там, где темнел провал ближайшего переулка.
Тени скользнули оттуда бесшумно, слаженно, будто заранее знали, где именно нужно встать. Я успел заметить лишь смутные силуэты — плащи, надвинутые капюшоны, — прежде чем рука сама потянулась к рукояти сабли.
Глава 27
Первый удар пришёлся мимо — я успел уйти в сторону скорее по наитию, чем по расчёту, и клинок нападавшего лишь скользнул по моему рукаву, не задев кожи.
В следующее мгновение сабля уже была у меня в руке, а вокруг разворачивалось то, что можно было бы назвать боем, если бы не одна деталь: происходило это почти в полной тишине.
Ни криков, ни ругани, ни привычного гвалта, каким обычно сопровождается уличная драка. Шестеро нападающих, кем бы они ни были, — двигались молча, слаженно, только сталь звенела о сталь да глухо стучали подошвы по мостовой.
Люди, вышедшие на это дело, явно не хотели, чтобы город проснулся раньше времени.
Улица оказалась узкой, и это, пожалуй, было единственное, что играло нам на руку, — толком развернуться и окружить нас всей толпой разом нападавшие не могли, приходилось лезть по двое-по трое, стесняя друг друга. Я успел заметить, как один из них, обходя товарища, поскользнулся на мокрой брусчатке и на долю секунды потерял равновесие — и этой доли секунды Сабурову хватило с избытком.
Сабуров рубился рядом со мной — кавалерийским палашом, тяжёлым, безжалостным, и замешкавшийся противник поплатился за это рукой: клинок Сабурова прошёл наискось, и отсечённая кисть с зажатым в ней ножом отлетела в сторону. Мужик взвыл — коротко, на одной ноте, — но крик оборвался мгновенно, потому что следующий удар пришёлся ему точно в шею.
Я не успел толком осмыслить увиденное — на меня уже наседал второй, невысокий, жилистый, работающий коротким клинком с резкой, экономной точностью, что выдаёт человека, для которого это далеко не первое подобное дело.
Я парировал, отступил на полшага, снова парировал — и в короткой паузе между ударами всадил саблю ему под рёбра, провернул и выдернул, оставляя нападающего оседать на брусчатку.
Развернуться к следующему я успел ровно настолько, чтобы уйти от бокового удара, — и, уходя, левой рукой выдернул из сапога мизерикордию.
Обманное движение — я чуть подался вправо, будто открываясь для новой атаки — и в тот момент, когда противник среагировал на финт и метнулся вперед, узкий клинок мизерикордии коротко и точно вошёл ему в кадык. Он захрипел, схватился за горло обеими руками и повалился набок.
Сабуров тем временем расправлялся с четвёртым — палаш мелькнул, звякнул о чужой клинок, отбил его в сторону, и следующий удар довершил дело, уложив нападавшего на землю рядом с прочими.
Пятый оказался громилой — на голову выше остальных, с палицей вместо сабли, и когда он размахнулся, метя мне в голову, я на одно короткое, паршивое, мгновение по-настоящему испугался — каким бы прекрасным фехтовальщиком ты ни был, когда над твоей головой нависает огромная дубина, первый порыв — сжаться в комок и прикрыть руками голову.
Понимая, что этот удар не сдержать, и громила попросту размозжит мне голову, я не стал полагаться на саблю. Рука метнулась к жилетному карману, а в следующий миг я разрядил оба ствола громиле в голову, почти в упор. Он дёрнулся, качнулся и рухнул навзничь, так и не успев довести замах до конца, а палица со стуком покатилась по брусчатке.
Последний — щуплый, невысокий, явно самый молодой из всей компании, — оценил обстановку одним быстрым взглядом и, не будучи, судя по всему, самоубийцей, развернулся и бросился бежать со всех ног, растворяясь в темноте переулка.
В этот момент из-за угла, тяжело дыша, вылетели двое — я узнал Фрола и ещё одного ватажника — оба взмокшие, с окровавленным оружием в руках.
— Долго! — рявкнул на них Сабуров, всё ещё держа палаш наготове и оглядывая улицу на предмет новых угроз. — Нас чуть не пришили тут, пока вы где-то шлялись!
— На нас самих напали, — выдохнул Фрол, тяжело дыша. — Прикончили троих. Едва отбились.
Сабуров нахмурился, но спорить не стал — по одному виду обоих было ясно, что врать им не с чего.
— Проследи за тем, — он мотнул подбородком в сторону переулка, куда скрылся последний из нападавших. — Но тихо. Выясни, куда пойдёт. Глаз с него не спускай.
Фрол кивнул и тут же метнулся следом, растворяясь в темноте так неестественно бесшумно, что я чуть не присвистнул. Пожалуй, Сабуров знает о своём денщике куда больше, чем рассказывает. Второй ватажник молча последовал за Фролом.
Я перевёл дыхание, только теперь ощутив, как колотится сердце и как противно подрагивают пальцы, всё ещё сжимающие рукоять разряженного терцероля. Пять тел лежали на мостовой в самых разных позах, и тёмные пятна расползались под ними на мокром от вечерней росы камне, почти неразличимые в темноте.
— Какого чёрта происходит? — спросил я, оглядываясь на распростёртые на мостовой тела. — И откуда вообще взялся Фрол?
— Страховал нас, — коротко ответил Сабуров, уже опускаясь на корточки рядом с одним из убитых. — На всякий случай. Только видишь, как вышло… Быстро, гляжу, у здешнего исправника нервы сдали, раз уж он на такое решился.
— А ты уверен, что это его рук дело? — сомневался я.
— Сейчас посмотрим.
Он присел рядом с одним из убитых и принялся его обыскивать. Безуспешно. Тогда, нахмурившись, Сабуров рванул ворот рубахи на убитом — резко, без всякой деликатности, будто перед ним лежал не человек, а туша на разделочном столе, — и вполголоса выругался так, что я невольно вздрогнул.
— Что там? — спросил я, подходя ближе.
— Погоди, — бросил он, не оборачиваясь, и передвинулся к следующему телу, повторяя ту же операцию.
Ругань повторилась — та же самая, слово в слово, будто у Сабурова закончился запас других выражений на такой случай. Я заглянул ему через плечо и увидел то, что его так возбудило: на шее второго убитого висел крест. Не грубая и дешёвая поделка, какую носят крестьяне и мелкий люд, а серебряный, тонкой работы, явно недешёвый. И точно такой же, до последней завитушки, висел на шее первого.
Одинаковые.
Я, в свою очередь, присел над одним из тел и принялся его обыскивать, хотя руки мои после боя ещё слегка подрагивали.
Карманы оказались почти пусты — ни бумаг, ни денег, ни каких-либо личных вещей, будто человек нарочно вышел на дело налегке, не оставляя после себя ничего, что могло бы его выдать. За голенищем сапога обнаружился узкий клинок, и когда я разглядел его, у меня внутри что-то неприятно оборвалось.
Мизерикордия. Почти неотличимая от той, что я сжимал сейчас в собственной руке, — та же форма, та же простая, без украшений рукоять, тот же узкий обоюдоострый клинок…
Я поднялся и посмотрел на Сабурова. Тот уже смотрел на меня в упор, и по его лицу было ясно, что мы пришли к одинаковым выводам.
— Ты видишь то же, что и я? — спросил я тихо.
— Да, — коротко ответил он. — Церковники.
Несколько секунд мы просто стояли среди пяти трупов на пустой ночной улице, и я слышал, как где-то вдалеке залаяла собака, потревоженная, видимо, недавним шумом. Сабуров ещё раз глянул на кресты, на мизерикордию в горле у одного из убитых, потом на меня самого — и в этом взгляде мелькнуло что-то, что мне очень не понравилось.
— Какого беса им понадобилось нас убивать? — произнёс наконец Сабуров, неотрывно глядя на меня. — Мы им дорогу где-то перешли? Или дело в чём-то, о чём я не знаю?
Я молчал, чувствуя, как в голове одна за другой выстраиваются мысли, складываясь в картину, от которой мне становилось совсем не по себе.
— Кажется, я знаю, зачем, — проговорил я наконец, наклоняясь, выдергивая стилет из горла мертвого церковника, обтирая клинок о его одежду и засовывая обратно за голенище. — Но этого просто не может быть.
Сабуров глянул на меня искоса, явно ожидая продолжения, но, видимо, что-то в моём лице заставило его не настаивать прямо сейчас.