Император Пограничья 27 (СИ), стр. 52

На отжатых к берегу баржах эту картину наблюдали во все вытаращенные глаза. Рыжебородый шкипер, и без того не находивший себе места с момента блокировки моря, при виде вспухшего над водой горба отшатнулся от борта и закрестился истовее прежнего, а следом за ним торопливо осенили себя крестом и его матросы.

Заказывал глубинные бомбы барон в Детройте, через грузного директора мануфактуры с рыжеватыми бакенбардами, чьи контакты в своё время дал брат. Пороховой заряд и кристаллы Эссенции работали вместе, и в этом крылся весь расчёт: взрыв давал силу, магия её множила.

Вторую и третью тяжёлую болванку скатили следом. Била такая бомба не осколком и не пламенем: рванувший на глубине заряд гнал ударную волну сквозь плотную толщу воды почти без потери силы, и та, доходя до твари кувалдой, плющила и рвала Бездушных изнутри, игнорируя крепость чужой брони. Имелись у неё и свои слабости. Чем дальше от места подрыва, тем шире волна расходилась и тем слабее давила, оттого и радиус действия у неё был короткий. Именно поэтому болванки и клали пачками, кучно, в самую гущу согнанной течениями массы, чтобы ни одна тварь не отсиделась в стороне, и всем сёстрам досталась по серьгам.

Барон наводил их прямо по чужим костям, на самые многочисленные скопления, по которым промахнуться было трудно. Подклети и затопленные ямы глушило взрывами, сердце гнезда сотрясало удар за ударом, его численность редела.

Вода в центре вспучилась.

Синеус первым нащупал это своим даром — костную массу такого размера, что прочие на её фоне были рыбьей икрой. Громадный скелет под слоем панциря всплывал из ямы, и барон опознал Бздыха ещё до того, как тот разорвал серую поверхность.

Жнец. Древний. И, холера его дери, гидромант.

Подобный ход со стороны противника барон считал мгновенно, потому что сам к нему Жнеца же и подталкивал: бомбы по логову для того и шли, чтобы хозяину сделалось невмоготу и он поднялся наверх сам, разобраться, кто там так долбит в его избушку. Синеус усмехнулся краем рта, и стоявший рядом гидромант усмешки не понял.

Туша вырвалась в серое утро настоящей горой. Панцирь шёл внахлёст, пластина на пластину, как у мечехвоста, так же называемого крабом-подковой, рябой от вросших ракушек и водорослей, бурый, в потёках ила. Спереди громоздилась рыбья башка с провалами чёрных глаз и рядами сломанных, наросших друг на друга зубов в пасти; по бокам молотили конечности-клешни, каждая в рост человека, и за тушей тянулся плоский хвостовой щит, что бил по воде, поднимая валы. Вокруг этой туши вода жила своей жизнью — закручивалась, вставала стенами, слушалась. Гидромантия…

Следующий вывод Пожарский сделал мгновенно: на глубине эта тварь была почти непобедима. Она держалась в своей стихии, и любого, кто сунется в глубину, перемолола бы в кашу, не выходя на поверхность. Бомбы принесли неожиданный, но полезный результат — вынудили Жнеца подняться наверх, на поверхность, где магия его чуть слабее.

Барон выпрямился.

Безмозглую массу барон крушил прямо с борта судов, не сходя с места и не вступая в ближний бой. У Трухляков и Стриг защитной ауры не было, и остеомантия входила в них напрямую, без всякого сопротивления: он ломал хрящевые наросты, крошил костяные опоры, разнимал сочленения, и тварь оседала и шла на дно камнем. Чужие кости он чувствовал сквозь всю толщу воды, до последнего сустава, и наводил по ним и суда, и бомбы, работая живым сонаром над мёртвой водой. С Жнецом этот приём не проходил. Командир был полноценным магом, и собственная аура смыкалась вокруг его костей изнутри глухой бронёй, сквозь которую чужой воле было не протиснуться. Достать такого можно было только вблизи, голыми руками, ломая его силой, а не магией.

— Держать сцепку! — рявкнул барон, и платформа отозвалась под ногами. — Не дать растащить суда, бьём в упор!

В этот момент Жнец обрушился на импровизированную платформу.

Вода вокруг неё перестала быть обычной жидкостью и сделалась оружием в чужих руках. Рыбинское море выгнулось горбом, чёрная стена встала выше мачт и пошла на сцепку, а под самым днищем начала раскручиваться воронка, утягивая суда в свой зев. Сцепленные корпуса застонали, платформу накренило, людей окатило. Жнец хлестал по палубе водяными жгутами, плотными, как корабельные канаты, и один такой жгут перехватил стрелка поперёк груди, развалив на две части и швырнул корпус о мачту так, что хрустнуло на всю платформу.

Прикрытие барона держалось из последних сил, не давая сцепке развалиться. Гидроманты резали чужую волну встречной, рубили водяную стену надвое, чтобы та обрушивалась мимо бортов; работали той же связкой, что и прежде, передавали нагрузку по кругу, и ни один не надорвался в одиночку. Криоманты ловили взвесь брызг и тут же морозили её в полёте, и в Жнеца летели уже не капли, а ледяные копья. Огневые отделения били через борт в упор, не снижая темпа даже под волнами, что раз за разом смывали лёд с палубы и едва не утаскивали людей. Платформа обрастала ледяной коркой и теряла её под каждой волной. Мелочь лезла на борта десятками, цеплялась клешнями за планширь; двое Стрельцов из Мурома взялись за топоры, встретив перевалившую через нос Стригу и спихнули её обратно. Выучка держала людей там, где голый страх давно разметал бы любое сопротивление. Ещё одного стрелка с краю смыло, и он ушёл под чёрную воду без крика. Кричать на таком ветру и грохоте было без толку.

— Морозьте, суку! — приказал Синеус. — Низ ему приморозьте, чтоб не нырнул!

Криоманты ударили не холодом-оружием, бесполезным против того, кто поглотит значительную часть направленной силы, а простым физическим льдом. Слой за слоем они наслаивали его на нижнюю часть туши, по клешням, по хвостовому щиту, оковывали Жнеца морозными цепями и кандалами, что трещали и нарастали на глазах. Лёд держал тварь у поверхности. Жнец рвался вниз, в родную глубину, всей тушей, и не мог, и от бессильной ярости вода вокруг него вскипала бурым.

Синеус ринулся в бой.

Жнец навалился на сцепку всей тушей, и приморожённое криомантами брюхо легло на сдвинутые борта, как на отмель. Этим барон и воспользовался. Ждать на палубе, пока тварь дотянется до него сама, он не стал. Оттолкнулся, вырастив из-под ноги костяной упор, и прыгнул вверх, на покатую ледяную броню нижнего панциря. Лёд, которым маги сковали Жнеца снизу, держал теперь не только его самого, но и того, кто карабкался на него по этой корке.

Схватка пошла грубой, на измор, без всяких хитростей. Барон лез по живой горе вверх, под нависающие клешни, в самую гущу, туда, где гидромант силён, а добраться до него труднее всего. Цеплялся покрытыми костяной оболочкой пальцами за стыки пластин, за вросшие в панцирь ракушки, подтягивался, срывался, двигался дальше. Жнец почуял на себе чужой вес и завёл клешню через всю спину, чтобы сбросить чужака в воду. Барон прочёл это движение магией раньше, чем оно осуществилось, вжался в панцирь, и зазубренный край свистнул над самой его головой.

Распластавшись на броне, он упёрся ногой в шов панциря, выбросил из предплечья клинок длиной в руку и всем весом вогнал остриё в стык пластин на сгибе клешни. Кость вошла в кость и пробила её. Брызнувшая чёрная жижа плеснула в лицо, разъедая кожу, и он её не отёр, привычно игнорируя боль.

Жнец утробно взревел, вода вокруг него разошлась кругами, и, прогнувшись всем телом, он достал барона хвостом заведя его по спине туда, где тот вцепился. Уйти Синеус не успевал и потому не стал даже пытаться. Удар пришёлся по нему всей тяжестью. Лопатку и ключицу вмяло, плечевую кость раздробило, руку напрочь выбило из сустава, и всё это барон ощутил даже прежде, чем боль вспыхнула по всему телу. Распластанного по броне, впившегося когтями в швы, его не сорвало в воду лишь потому, что удар пришёлся вскользь и не подцепил его снизу, чтобы оторвать. Не дожидаясь, пока восстановится искалеченная рука, он нарастил поверх перебитого плеча костяные скрепы, стянул ими обломки, чтобы держали вес, и полез выше.

По тому же панцирю рядом карабкалась Стрига, одна из мелочи, что облепила Жнеца следом за бароном. Он убил её одним ударом костяного хлыста и тут же пустил тушу в дело: свои кости крошилась от ударов о броню Жнеца, и взамен он вытянул из мёртвой твари ценные рёбра, нарастил их на затупившиеся клинки и обломанные когти, обновляя оружие на ходу. С новой кромкой барон снова полез вверх, цепляясь, нанося удар за ударом, вгрызаясь в стыки брони. Каждый его удар оставлял в панцире Жнеца выбоину, каждый ответ Жнеца ломал в бароне кость или рвал мышцы, и Пожарский не считал ни тех, ни других. Он не щадил ни себя, ни тварь.