Император Пограничья 27 (СИ), стр. 51

— По местам! — бросил он, и амулеты на шее офицеров дрогнули в ответ.

Операция началась по плану.

Суда сбросили концентрат точечно над окраинами утонувшего городка. Гель Зарецкого, переработанная Дымянка, при встрече с водой расходился взвесью, и гидроманты держали эту муть и гнали её внутрь, по улицам, по проулкам между утонувших срубов, к самому центру. Вели поток в связке, передавая его от мага к магу, и там, где один уставал держать течение, его подменял сосед, не дав мути расползтись. Вода побурела. Первые твари полезли наверх, по затопленным коридорам, выдавленные едкой взвесью, — ошалелые, облепленные илом и ракушками, с отваливающимися на ходу пластинами. На отмелях, в огневых мешках, их встречали тепло, но вовсе не хлебом и солью.

Тварь выволакивалась из бурой воды на илистый склон, ослеплённая, с разъеденной гелем мордой, скребла клешнями по топкому берегу и подставлялась вся, от загривка до брюха, ещё прежде чем находила, куда ползти. Огневые пары держали этот срез отмели под перекрёстным огнём и раньше времени не открывались: под водой свинец вяз и почти не брал, оттого ждали, пока та вылезет целиком, и только тогда первый номер давал длинную очередь, по сочленениям, по мягкому стыку меж пластин. Хрящевая броня местами держала пулю; тогда свинец высекал из панциря искры и костяную крошку, тварь дёргалась и лезла дальше, а второй номер уже смещал прицел ниже, под сустав, и валил её на бок. Добивал чаще Стрелец со штуцером или огнемётчик: короткий язык пламени по облепленному илом хребту, и Бздых оседал, дымясь и шкворча у самой воды. На каждый десяток шагов берега приходился свой расчёт и своя растущая груда подёргивающихся туш у кромки. Никто не суетился, никто не палил впустую.

Синеус прошёлся взглядом по линии. Ни один ствол не бил вхолостую, ни один не лез в чужую полосу; то, что он вбивал в людей последние месяцы, не давало им сбиться и в этой ровной, будничной мясорубке у воды. Несло палёным, тиной и сладковатой гнилью разъеденного нутра, и к этому смраду здесь притерпелись все, кроме купцов на отжатых к берегу баржах.

Барон проводил остеомантией одного Трухляка от самого дна. Тот шёл вверх по утонувшей улице, спотыкаясь о затопленные брёвна, гель выедал ему некротические рецепторы, и тварь рвалась прочь от боли, поднимаясь наверх, к свету. Скелет её Синеус читал внятно, до последнего хрящевого нароста. Трухляк выбежал на отмель, ослеплённый, и тут же напоролся на залп. Барон отпустил его кости и перевёл внимание дальше. Один из сотен. Стрелецкий корпус работал, как надо.

На волжском участке, выше и ниже Рыбинского моря, бушевал огонь.

Криоманты к тому часу уже сковали мелководье до дна, оставив незамёрзшие коридоры, и по этим коридорам, спасаясь от магии, побежали твари — прямо на выходы, где их ждали. Лёд служил здесь не оружием, а изгородью. Морозом колонию было не извести, и криоманты и не пытались это сделать. Они лишь сгоняли Бездушных с насиженных глубин, выдавливали их туда, где на самой кромке, монстров уже ждал огонь.

Именно здесь сражались рыцари Ордена Чистого Пламени. Те самые, что не так уж давно стояли с Синеусом плечом к плечу под Детройтом, и которых он сам, помня их выучку, выпросил у Дитриха на эту охоту. Вёл их комтур Бронислав Стойкий, белорус, отданный в послушники ещё мальчишкой и поднявшийся в Ордене до своего чина. Со Стрельцами он говорил на одном, понятном без толмача наречии, и оттого магия рыцарей и свинец стрелков на волжском участке складывались в единый ритм без накладок и без той ревнивой грызни, что обычно отравляет работу чужих друг другу отрядов.

Работали они звеньями, слаженными тройками: один держал защитный барьер, второй орудовал зачарованным клинком в ближнем бою, не подпуская врагов ближе, а третий прикрывал собратьев и добивал тварей магией; и серебряный орденский крест темнел на сюрко под брызгами крови и воды. Зрение рыцарей изрядно отличалось от зрения обычных Стрельцов. Пироманту, например, открывалось тепло живого мира, а у самой кромки незамёрзшего прохода в этом тепле зияли провалы стылой пустоты, мертвее окружавшего их льда; по ним, по холоду, которого внутри живого быть не может, такие маги и читали тварь, ползущую наверх вслепую, прежде чем та выламывалась на свет. Пиромант выжигал воздух перед коридором добела, и Трухляк, выскочивший на лёд, успевал сделать два шага обугленным остовом, прежде чем рухнуть.

Тонкость их ремесла Синеус оценил отдельно. Жечь без разбора здесь было нельзя: лёд работал на людей, гнал к ним добычу, и расплавь его сгоряча — рухнет весь загон. Рыцари-пироманты управляли пламенем так, что в полуметре от кипящего добела воздуха лёд даже не подтекал; температуру они держали с точностью, недоступной обычному магу, и стылые стены оставались целы. Одна Стрига, взвившаяся над струёй огня, метнулась к самому Брониславу поверху, и комтур не отшатнулся, не ударил вслепую. Вместо этого он повёл рукой, и от пальцев протянулась нить огня тоньше волоса и горячее раскалённого прута, что прошла сквозь сочленение клешни, и конечность отвалилась обрубком, а сама тварь, ещё живая, рухнула под добивающий залп с фланга.

Работу рыцарей Ордена можно было сравнить с ремеслом хирургов. Когда у одного сила шла на убыль, тот без слова отступал на шаг, и второй немедля занимал устье прохода, так что коридор не оставался открытым ни на удар сердца. Боевых магов Синеус перевидал на своём веку без счёта, и большая их часть рвалась геройствовать поодиночке, на показ. Эти умели воевать единым строем, не зря их так хвалил старший брат. За тем он их и позвал. Дисциплина у них была железная, и этим выгодно отличала их от многих иных военных подразделений.

Рядом проходили выпускной экзамен сводный батальон новобранцев под прикрытием Муромского полка. Единые сигналы, ротация огневых пар, как учил подполковник Панкратов, ни одного лишнего движения. Связь шла почти без голоса, ведь в таком грохоте пальбы и не услышишь ничего: десятник вскидывал кулак, амулет коротко вздрагивал на шеях звена, и линия отвечала перестроением, понятным без окрика. Новички, первый выпуск тренировочного центра, держался поблизости от муромцев на тихом краю, и Терентьевские ветераны показывали мальчишкам, как оно бывает по-настоящему. Один из новичков, совсем ещё юнец, повёл стволом за вынырнувшим Трухляком чуть дальше, чем держал сектор, и тут же ощутил ладонь соседа-ветерана на плече. Тот не прикрикнул, лишь придавил мальчишку, возвращая его обратно. Юнец выдохнул и со следующей тварью сработал уже чисто, без спешки и без промаха. То, что барон месяцами вколачивал в шесть разных подразделений, наконец срослось: они работали как единое целое, без сбоев и заминок.

Дальше операция, как это и бывает в жизни, пошла не так, рассчитывало командование.

Часть скоплений сидела в подклетях древних домов и провалах так плотно и так глубоко, что наверх их было не выдавить, а огнём с поверхности — не достать. Выманить их на берег целиком не вышло. Десятки костных структур стягивались в один плотный кулак на глубине под ними. Синеус чувствовал это всем нутром, безотчётным холодком чужого взгляда в спину.

Молодой гидромант рядом с бароном побледнел.

— Барон, они… они не лезут наверх. Они вниз уходят. Сбой какой-то…

— Это не сбой, — отозвался Синеус ровным голосом. — Дыши, парень, дыши. Это марафон, а не спринт.

Спокойствие командира на фоне явного провала пугало мальчишку больше самого провала. Пожарский спокойно воспринял изменение обстановки и тут же адаптировался. На совещании барон обещал офицерам иное средство, чем вызвал нешуточный интерес. Теперь оно пошло в дело.

С кормы судов покатились первые глубинные бомбы.

Первую он навёл сам: нащупал остеомантией самое плотное скопление, дюжину костяков, сбившихся в один тяжёлый узел, и кивнул. Болванку столкнули за борт прямо над ним, и спустя несколько секунд глубину тряхнуло так, что судна подпрыгнули на воде. Снизу вспух тугой горб, разошёлся кольцами и опал, выбросив на поверхность мутный фонтан ила, щепы и рваных кусков панциря. Барон проверил скопление остеомантией ещё раз: половина костей в нём осыпалась крошевом, остальные сильно пострадали.