Император Пограничья 27 (СИ), стр. 3

Московский князь Дмитрий Голицын видел сразу две вещи: что давняя его ставка на Платонова сыграла и что союзник уверенно выходит из-под всякого контроля. Под боком у Москвы уже сидел Покров, чей князь недавно присягнул угрюмцу. Был и узел поближе: родная дочь Голицына, Василиса, жила теперь подле Платонова, в его Угрюме, среди его людей, и всякий расчёт против Прохора упирался в неё. Рычаг у Голицына оставался прежний: станки и запчасти, без которых пострадают, хоть и не встанут, производственные линии. Поздравил он как подобает старому союзнику, ровно и сдержанно. А про себя заново сводил весь баланс и прикидывал, не пора ли подстелить соломки.

Новгородский правитель Михаил Посадник выбрал позицией молчание, и после такой громкой речи молчание звучало особенно красноречиво. Сила его лежала не в землях, а в деньгах: купеческая гильдия, волжская артерия, новгородский банк. Великий князь-объединитель означал для него либо гигантский рынок, либо угрозу всей раскинутой паутине. Михаил не злился и не ликовал. Он считал. Вернее всего, рассудил новгородец, Платонова стоит привязать к себе ещё туже по торговой части, тем более что целевое обучение Угрюма он уже расширил втрое. Важно, чтобы этот человек видел ценность в коммерческом партнёре, а там пускай зовётся хоть Великим князем, хоть Несравненным падишахом.

Князь Светлояров из Новосибирска, магнат-затворник, державший в горсти информпотоки всего Содружества, отозвался сдержанно и, пожалуй, благосклонно-задумчиво. Публично он обошёлся выверенным поздравлением и ровным интересом, как человек, оценивающий восходящую силу и не спешащий от неё отмахнуться.

Двадцатипятилетнего смоленского князя Кирилла Потёмкина речь попросту избавила от последних сомнений. Прежде тайный реформатор из кружка вольнодумцев, попечитель школ для простонародья, он и раньше потихоньку творил историю, а тут услышал со стороны ровно то, во что верил сам. После такой речи борьбу за Потёмкина его недруги могли считать проигранной. Оставалось в нём, правда, беспокойство: как бы под рукой сильного его реформаторство не оказалось лишним. Подтачивала и незажившая память о платоновском обещании отыскать кукловода, стоявшего за гибелью отца.

За рубежом новую корону встретили вразнобой, и враждебных голосов набралось куда больше, чем дружеских.

Герцог Альбрехт VII Габсбург, глава Прусской Конфедерации, ещё на совете требовал снести угрюмский Бастион и голосовал против. После Детройта вражда его утратила всякую отвлечённость: попытка перехватить командование обороной через фон Герсдорф сорвалась, а Бастион Платонова, обросший детройтской техникой, вырос из регионального игрока во что-то покрупнее. Поздравление герцог отправил по всей форме этикета, а сразу следом вызвал начальника разведки, чтобы обдумать следующий шаг.

Парижский герцог Хильдеберт VIII Меровинг ответил враждой холодной и расчётливой. Грядущее столкновение с Платоновым он держал за дело решённое, перешедшее, по его же выражению, из разряда вероятного в разряд неминуемого. Человек, выдравший у Парижа Детройт прямо из пальцев и вдобавок посчитавший себя выше всех остальных князей, по разумению герцога заслуживал терпеливой охоты. Вместе с учтивым поздравлением Меровинг переводил всех своих людей в режим затяжной войны: заново отстраивал разведку взамен сгоревшей сети де Понтиака, держал в уме последний козырь, своего человека де Монтескьё среди Арбитров, шёл по следу проавшего Колоссального кристалла Эссенции и потихоньку сходился со всяким, кто готов пустить русскому кровь. Наблюдение Меровинг сменил на подготовку удара, чтобы разыграть его, когда тот выйдет болезненнее всего.

Варшавская правительница Ядвига Ягеллонка дослушала доклад, не дрогнув ни единым мускулом. В баловней судьбы такого размаха, как Платонов, она не верила и распорядилась, чтобы аналитики перетряхнули досье и пересчитали соотношение сил. Свою линию Ядвига определила как нейтралитет с долей уважения: игрок опасный, но рассудительный, с которым при оказии можно и сговориться, и схлестнуться.

Сёгун Полуденных островов Нарикацу Токугава принял весть холодно и въедливо. Он не радовался и не злился, а собирал сведения, выспрашивая всех, кто хоть что-то знал о новом игроке. Изоляционист по натуре, сёгун снимал мерку с того, с кем однажды, быть может, придётся столкнуться или наоборот дружить, и не спешил ни с выводами, ни с шагами.

Бакинский хан Джеванширов, монополист нефтедобывающего оборудования, когда-то и сам приглядывался к расширению за пределы своей специализации, но получил весьма доходчивый ответ; от помощи Детройту он в своё время тоже сумел увильнуть. Объявленная Платоновым амбициозная цель отзывалась в нём двояко: и тревогой, и охотой половить рыбку в мутной воде. Хан остановился на расчётливом нейтралитете и готовности сбыть своё оборудование и влияние тому, кому это окажется выгоднее.

Рижский князь фон Рохлиц из Ливонской конфедерации боялся единого Содружества под одним Великим князем сильнее любого соседа: усиленную Белую Русь с работающим Бастионом он еле пережил и из двух зол выбрал меньшее. Страх толкал его в любую возможную коалицию, и Ливония сама собой обращалась в иностранного спонсора и в укрытие для платоновских врагов.

Дружеских голосов набралось немного.

Хранительница Детройта Мари-Луиз Текумсе-Дюваль отреагировала спокойно, без капли удивления. Она единственная из правителей видела Платонова не на приёме, а в работе: он командовал её Бастионом и четвертью миллиона горожан в осаде Хлада, без всяких условий отдал Маяк Жизни, вытащил её город из пекла, а заодно вытащил из политической ямы и её саму, правительницу на шатком престоле. «Великий князь» лишь скреплял печатью то, что она понимала и без всякой короны: Платонов был монархом-объединителем, а не политиком. Стратегическое возвышение русского оборачивалось для неё прямой выгодой: чем крепче стоял Платонов, тем надёжнее держались её договоры с ним: поставки тяжёлого вооружения, усиление бойцов через Реликты, Сумеречная сталь, а сильный союзник за океаном уравновешивал её собственные угрозы: рабовладельца Грандмагистра Хэммонда на юге и парижские виды на Детройт. Короткое поздравление Хранительница отправила и про себя отметила: ставка на Платонова окупилась.

Тем же чутьём политика она читала и опасность яснее многих. Вслух объявленная имперская амбиция притягивает кинжал убийцы и яд в вине, а Мари-Луиз на своей шкуре пережила заговор де Понтиака и до сих пор не закрыла для себя вопрос о кукловоде, что стоял за погибшим маркизом, и, возможно, за похищением кристалла. Беспокоилась она за будущее Платонова холодно, по-рабочему. Тот же невидимый трансатлантический игрок, что годами целил в неё, теперь развернул дуло и на него. Куда сильнее задела её другая строка доклада: корону мужу надела сама супруга. На этих словах Хранительница застряла. В ней уживались двое: трезвый политик, что привык взвешивать чужие браки как ходы, и живая женщина, которую этот политик прятал ото всех за деловой сухостью. Потом она перевернула лист и вернулась к делам.

Минский князь Рогволодов и бровью не повёл. Белая Русь под его рукой в Содружество не входила вовсе, так что чужая корона его дел напрямую не касалась. Зато касалось другое: возвращённый Бастион он получил из платоновских рук, и враг у них был общий, один на двоих. Сильный сосед его не пугал; за такого нужно только держаться крепче. Поздравил он тепло и по-дружески. Их союз уже однажды спаяла кровь, пролитая бок о бок под стенами его Бастиона, и надёжнее такой связи не сыскать.

За этой рябью расчётов, поздравлений и припрятанной злобы набирало ход течение поопаснее любой отдельной свары. Видели его немногие, лишь те, кто привык читать шахматную доску целиком, а не по отдельным клеткам.

В Содружестве оставался нерушимым один-единственный запрет: прямые боевые действия Бастиона против княжества. За такое Бастионы обрушивались на нарушителя всем скопом. Зато всё, что лежало ниже этой красной черты, было дозволено: вассальные присяги, торговые блоки, выгодные браки, мягкое давление, скупка чужой верности оптом и в розницу. Платонов же доказал, что цепочка присягнувших князей и корона над ними — не ересь, а вполне рабочая схема, и каждый, кто хоть что-то весил, тут же примерил этот урок к себе.