Император Пограничья 27 (СИ), стр. 22

Уцелевший агент Бомонов настиг беглеца первым, рванулся за ним с поднятым клинком и тут же поплатился. Бычий поток, на который аристократы готовились списать смерть своей жертвы, отыскал палача. Зверь зацепил убийцу рогом под рёбра и потащил прочь, бешено ревя и мотая головой с нанизанным на рога телом.

Сам психометрист заметался в реке животных и людей, чудом разошёлся с одной тушей, шарахнулся от другой и нырнул было меж брусьев ограждения, спасая жизнь. За шиворот его выдернул Федот.

— Тихо, не дёргайся, живой будешь, — бросил он, перехватывая обмякшего от ужаса человека поперёк груди.

Сбоку подскочил не то один из убийц Бомонов, не то один из французов с ножом наотмашь. Федот, не отпуская узника, встретил его подошвой в грудь и отправил коротким резким пинком прямо поперёк траектории, по которой неслась очередная массивная туша. Француза подхватило и подбросило изломанной куклой, кушак мелькнул в воздухе, и через миг мертвеца смяло в мокрое красное месиво на камня.

— Севастьян, ко мне! Макар тащи этого, Дёмин прикрывай спину! — Федот уже считал своих и распределял, кому что делать, голосом ровным, без тени азарта. — Лео, где машина?

— Двадцать шагов вниз, у синей ставни, машина подаётся задом, — отозвались с балкона.

Гвардейцы протиснули обмякшего психометриста сквозь размеченную щель в частоколе, в тесный проулок, где уже стоял, урча двигателем, автомобиль с распахнутой дверью. Узника закинули внутрь, попадали следом, и машина рванула с места, прежде чем последняя дверь захлопнулась.

Уйти чисто им не дали. Остатки французской команды, двое уцелевших, сели на хвост на своей машине и погнали следом по узким улицам Памплоны к городским воротам. Из бокового окна высунулся ствол, и по корме застучали автоматные очереди; стекло пошло паутиной, пуля чиркнула по крыше. Катерина за рулём бросала машину зигзагами между брошенных лотков, опрокинутых столиков и не понимающих, что происходит, гуляк, уходила впритирку к стенам, а Севастьян, привалившись к разбитому окну, огрызался короткими очередями.

У самых ворот сапёр поймал момент. Граната ушла из его руки точно под колёса преследователя, разорвалась под днищем, и французскую машину подбросило, развернуло и положило набок поперёк улицы. Дорога позади опустела.

— Чисто, — выдохнул Федот и наконец расслабился.

Он пересчитал людей в салоне ещё раз, теперь спокойно. Дёмину рассекли предплечье до кости, рана уже затягивалась реликтовым ускорением; у Макара посинела скула; сам он чувствовал, как горит разодранная по камню кожа на боку и плече. Все на ногах, все свои, ни одного потерянного.

Психометрист на заднем сиденье трясся в ознобе, перепачканный чужой кровью с ног до головы. Отдышавшись, он скосил на спасителей цепкий, не вяжущийся с дрожью взгляд, тронул языком разбитую губу и щербато, обезоруживающе улыбнулся.

— Господа… я ваш должник по гроб жизни, — заговорил он торопливо, заикаясь от пережитого, а другой амулет-переводчик на шее Федота принялся за дело. — Вы не пожалеете, что вытащили именно меня. Я многое умею, я полезен, я очень полезен…

— Помолчи пока, — оборвал его Федот, не оборачиваясь.

Машина покидала гуляющий, праздничный город. Где-то впереди оркестр нелепо тянул весёлый марш. Позади, у арены, снова забухали ракеты — забег дошёл до тоннеля, толпа ревела. А в придорожной канаве осталась лужа, в которой смешались вино, кровь и затоптанные красные кушаки, и со стороны было не разобрать, где что.

Железная дорога росла как на дрожжах, и это не могло не вызывать противодействия.

Постучав, Коршунов вошёл и положил папку на стол.

— Тут вот какое дело, Прохор Игнатич, — сказал негромко, между делом. — Нас прощупывают. Тихо, чужими руками.

Я раскрыл папку. Три листа, мелким почерком, ни одной лишней строки.

— Месяц назад писаришка из нашего проектного бюро во Владимире отдал на сторону копии черновых смет. Сам бы не додумался. Его обвели вокруг пальца: явился дальний родственник, студент-чертёжник, выпросил образцы для учёбы. Писарь и поделился, не почуяв подвоха.

Коршунов загнул палец.

— Дальше подрядчик на земляных работах. К нему зашли будто бы конкуренты, потолковать о щебне и шпалах, а вытянули наши сроки, объёмы и три слабых места, о которых он сам же и сболтнул.

Барон перевернул лист.

— И третий, самый говорящий. К одному держателю наших облигаций, к купцу Золотарёву, подкатил обходительный господин: не продаст ли бумаги по-тихому, с хорошей надбавкой?

Родион пристукнул костяшками пальцев по верхней странице.

— Зацепил я их на ерунде. Всплыли в одну неделю, все трое. Заходили по-разному, а метили в одно: сроки, деньги, где тонко. Один такой — случайность. Трое разом — умышленность.

— А в открытую ко мне хоть кто-нибудь сунулся? — я оторвался от чтения. — Письмо, посыльный, человек у ворот?

— Никто, — Коршунов качнул головой. — В том и вся изюминка. В лицо не сказал ни один, чего ему надо. Кругом бочком, через подставных. Картину сложишь, только если знаешь, куда смотреть.

Я захлопнул папку, откинулся на спинку. Стул подо мной скрипнул.

Повадку эту я знал и на дух не переносил. Будь у человека сила и прямой интерес, он пришёл бы и сказал в глаза: я против, хочу вот этого, давай мериться или договариваться. Этот не пришёл. Он копал в обход, подсылал своих лакеев, скупал информацию и прятал собственную руку, чтобы концов потом было не сыскать. На войне разведчика с таким подходом я бы отметил и приблизил — там тихая работа в чужом тылу стоит десяти крикунов. Только здесь речь шла не о войне, а о мирном ремесле и торговле, и та же повадка вызывала у меня одну скуку пополам с брезгливостью. Будто застал взрослого мужика за тем, как он подглядывает в замочную скважину вместо того, чтобы открыть дверь и войти.

Раздражало меня даже не само любопытство. Раз я затеял большое дело, всякий, у кого тут свой интерес, захотел бы заранее знать, чем эта стройка обернётся ему самому. Раздражала трусость способа.

— Имя есть? — я смотрел на Коршунова в упор.

— Догадка есть, — он чуть прищурился. — Самая крупная логистическая компания в наших краях принадлежит графу Меншикову. «Транзит-Содружество», флот из тридцати тысяч машин от Пскова до Благовещенска, головной офис конторы в Москве. Меншиков торгует не товаром, а самой перевозкой, и наша железная дорога бьёт его насмерть, не в пример любому князю. Прямых доказательств нет, ниточки рваные, но запашок его.

Меншиков… Я покатал имя на языке. Злиться было пока рано и не на что. Я просто положил это имя в ту часть памяти, где у меня хранятся неоплаченные счета.

В прежней моей жизни всё решалось проще. Соперник объявлял себя сам, выводил дружину в поле, и мы выясняли правоту железом за один день. Здесь правоту выясняют годами, через бумаги, подкупленных чиновников, судей и юристов, и сила, которой у меня в избытке, бесполезна против человека, которого даже не за что схватить.

Значит, и тут не надо суетиться, разгадывать чужие комбинации и отвечать интригой на интригу. Надо сделать дорогу свершившимся фактом раньше, чем противники успеют осуществить какую-нибудь по-настоящему опасную каверзу. Готовую ветку, везущую триста тонн за рейс, уже не получится превратить обратно в идею. Наш высокий темп стройки бил вернее любого ответного укола.

— Делаем так, — я придвинул к себе развёрнутый на столе график работ. — В драку с тенями не лезем. Продолжаем собирать информацию.

— А с писарем и подрядчиком как? — уточнил барон.

— Писаря тихо отодвинуть от черновиков, без шума, найдём ему другую работу. Подрядчика не трогай, пусть болтает, через него мы сами решим, что Меншикову нужно услышать. И приставь людей к его людям, будем наблюдать за наблюдателями. Мне нужно знать, куда подрядчик понесёт скупленное и с кем сядет за стол.

Коршунов кивнул. Понял он меня раньше, чем я договорил.

— А сам-то граф? — обронил Родион уже от двери.