Император Пограничья 27 (СИ), стр. 21

«Ивана зацепили, держится», — мысленно зафиксировал Федот и вбил ближайшего наёмника лицом в столб.

Чужие в рукопашную не полезли. Старший у них, поджарый, с холодным расчётливым лицом, сам в свалку не сунулся, а махнул своим людям, и трое, вместо того чтобы рубиться, вскочили на козлы и в кузов телеги, выбрасывая оттуда ошалевших конвоиров. Прежнего возницу-стражника спихнули под ноги толпе. Кто-то из них перехватил вожжи и хлестнул лошадей, повозка дёрнулась, развернулась в тесном устье проулка и понеслась прочь, ломая бортом дощатое ограждение. Брус хрустнул, проломился, и телега с клеткой вылетела не куда-нибудь, а на саму трассу забега, прямо в бычий поток.

— Уводят цель, — рявкнул Бабурин. — Севастьян, Макар, проулками наперехват! Машину к дальней щели!

Он не геройствовал, было некогда и не из чего. Федот просто посчитал: расстояние, скорость, единственную нить, что ещё связывала его с уходящей добычей. И выбрал самую короткую траекторию, потому что других не оставалось.

Повозка набирала ход шагах в десяти. Между ним и ею кипела и шарахалась от рогов толпа, и в этой каше взгляд цеплялся за одно: за цепь. Одна из четырёх, за которые клетку погрузили в телегу, а потом прикрепили её к бортам, сорвалась с крюка и теперь волочилась по камням, подскакивала на стыках и выбивала злые оранжевые искры. Клетка с человеком внутри уходила всё дальше.

Раздумывать Федот не стал. Три стремительных длинных шага, толчок всем телом, и он бросился за цепью плашмя, рыбкой. Ударился о грудью и подбородком о камень, что вышиб из него воздух. Правая ладонь проехалась по железу и сорвалась. Левая поймала. Он стиснул звено, перехватил второй рукой, вцепился до судороги. Мир рванулся с места.

Двойка обезумевших лошадей понесла, и Бабурина сдёрнуло следом, как мешок на верёвке. Мир превратился в ревущую, грохочущую полосу. Его волокло лицом и боком по мостовой, скользкой от пролитого вина, крови и навоза, и каждый стык брусчатки впечатывался в рёбра отдельным тупым ударом. Мелькали углы каменных тумб, чьи-то ноги, опрокинутый лоток с раздавленными фруктами. Один такой угол прошёл в ладони от виска. А впереди, прямо за спиной возницы, в клетке мотало из стороны в сторону испанца — ту самую добычу, ради которой дрались и умирали люди.

Обычного человека эта езда прикончила бы на первой сотне метров: перемолола бы рёбра, содрала кожу до кости. Федот оказался покрепче. Тело, перекроенное реликтами Зарецкого, держалось: кости гнулись и не ломались, мышцы тянулись и не рвались, кожа горела огнём, но оставалась на месте. Где-то с краю сознания мелькнуло, что нормальные люди так не делают и что всё это чистое безумие. Он задавил мысль и полез дальше. Боль он принял к сведению и отложил на потом, а сам, матерясь сквозь зубы, начал подтягиваться по звеньям к раскачивающемуся борту. Рука за рукой.

Над задком повозки поднялся француз, один из тех двоих, что запрыгнули в кузов, и в руке у него блеснул жезл. Федот увидел, как наконечник наливается светом, и понял, что выстрел уже не остановить.

Воздух свистнул. Брусчатка в ладони от его лица вспухла и лопнула фонтаном крошки, осколки рассекли щеку, по цепи прошла искристая судорога и отдалась в плечах. Промах. Случайный, спасший его промах: на скачущей телеге даже маг бил не туда, куда метил.

Второго промаха Бабурин ему дарить не собирался. Левой он держался за цепь намертво, правой выдрал из кобуры пистолет. Положение было немыслимое: на одной руке, всем телом мотаясь по камню, мушка прыгала сама по себе, целиться нечем и некогда. Он навёл ствол Степного Орла на тёмное пятно над задком и высадил весь магазин, раз за разом, чувствуя, как тяжёлая отдача пытается вывернуть кисть и не справляется с улучшенной биологией гвардейца.

Первые пули размазались по барьеру бессильными вспышками. Маг скалился сверху вниз, и барьер держал удар за ударом. Сломался он на седьмом. В воздухе перед французом что-то хрустнуло и осыпалось, как лёд под сапогом, и следующая пуля вошла ему под челюсть. Француза качнуло, развернуло и сбросило с повозки бесформенным кулём. Жезл выпал следом, скакнул по дороге и треснул под чьей-то ногой.

Второй француз оказался умнее первого. Он понял быстро: висящего на цепи гвардейца не стряхнуть и не отпугнуть, а тратить заряды на пустую стрельбу в таком хаосе, глупо. Он спокойно, словно и не неслись они через ревущий город, опустился у задка на колено, упёр остриё жезла в звено у самого крюка и стал ждать.

Звено налилось тусклым вишнёвым светом. Потекло.

Федот разгадал замысел, когда первая капля раскалённого железа сорвалась, прочертила в воздухе короткую дугу и зашипела на мокром камне у самого его лица. Жар лизнул костяшки.

Оставалось одно: лезть, и лезть быстрее, чем плавился металл. Бабурин рванулся вверх, перехватывая звено за звеном, не чувствуя уже ни ободранных ладоней, ни камня, бьющего по коленям, ничего на свете, кроме этих железных колец и красной точки на конце жезла. Звено над крюком истончилось, потянулось нитью. Лопнуло. Цепь хлестнула вниз, и в тот же самый миг левая ладонь Федота сомкнулась на дощатом борту телеги.

Подтянувшись на одной руке, Федот оттолкнул врага прочь, перевалился через задок и рухнул в кузов, мокрый от крови и пота, с рассечённой щекой и гудящими плечами. Впереди, за прутьями клетки, вжался бледный испанец: до него оставалось два шага. Подниматься было некогда. Маг уже разворачивался к нему, и оба поняли разом одно: на этой прыгающей, гремящей платформе, вплотную, дальнобойные заклинания не помогут. Тут решала голая скорость.

Противник вжался спиной в стенку кузова, и на острие, в ладони от лица Бабурина, набух плотный сгусток огня. Маг плюнул им в упор. Уйти всем телом Федот не успевал и просто рванул чужое запястье вбок — огненный язык с шипением распорол воздух у самого уха, опалил висок и ушёл в пустоту, оставив на досках чёрную дымящуюся борозду. Мимо. На волос, но мимо.

Второго раза Бабурин ему не дал. Маг уже сводил пальцы, набирая что-то новое, когда гвардеец просто шагнул в упор, грудь в грудь, туда, где не размахнуться и не прицелиться. Поймал ту самую руку, скрутил её и вжал в чужой же бок, чтобы любое заклинание ушло магу под мышку, а не в Федота. Свободным локтем коротко и зло пробил французу в челюсть. Голова мотнулась, свет в глазах поплыл, набранный заряд осыпался с пальцев бесполезными искрами. И, не давая ему собраться, командир гвардейцев толчком плеча отправил противника спиной за борт.

Сорваться тот не сорвался, успел зацепиться пальцами за край и повис снаружи, вытянутый в струну, и торс с головой мотались над мостовой, что неслась в ладони под ним. Маг держался. Федот видел белые костяшки на доске, перекошенное лицо, шевелящиеся губы: тот всё ещё мысленно тянулся к недосказанному заклинанию.

Безжалостная реальность не дала ему такого шанса. Угол каменного дома возник сбоку внезапно, повозка прошла впритирку, и Федот скорее почувствовал, чем услышал короткий влажный хруст. Пальцы исчезли с доски, и борт опустел.

Бабурин втянул один обжигающий глоток воздуха. Передышки не вышло.

Дальше всё спрессовалось в одну секунду.

Отбившийся от стада бык, ошалевший от рёва и тесноты, с разбегу влетел башкой в борт повозки. Удар отдался в днище, где-то внутри телеги. Возницу сорвало с козел и бросило на брусчатку. Лошади, потерявшие и седока, и дорогу, занесли телегу боком на каменный памятник посреди улицы.

Федот почувствовал, как пол уходит из-под ног и телегу вздёргивает на дыбы. За миг до того, как её опрокинуло, он оттолкнулся и прыгнул прочь. Земля встретила его жёстко, но перекат смягчил боль и погасил инерцию. За спиной телега рухнула с грохотом, от которого заложило уши; клетку смяло о постамент, дверь сорвало с петель, и она, кувыркаясь, со звоном поскакала прочь по брусчатке.

Из перевёрнутого ящика, сквозь развороченную решётку, тараканом выкарабкался юркий узник. Жилистый, среднего роста, с разбитым в кровь лицом, он метнулся прочь на четвереньках, поднялся и побежал, не разбирая дороги. Тот самый человек, ради которого три силы схлестнулись друг с другом в это утро.