Император Пограничья 27 (СИ), стр. 15

— Я не… это служба была, опись, я ведь не сам, мне список давали, я только…

— Знаю, — сказала тенебромантка. — Ты только считал.

Убила она его не сразу.

«Болтун» гасил страх, но не притуплял боли, и в этом Раиса находила свою угрюмую справедливость. Она работала клинками из Сумеречной стали неторопливо, так, чтобы старик прочувствовал каждое движение и до конца понял, за что платит. Кричать он не мог — челюсть ему придерживал Матвей. Объяснять что-либо вслух она не стала: нужное уже прозвучало, а остальное было лишним. Это заняло время — она сводила счёт, копившийся годами, и не желала спешить. Когда старик обмяк, по каменному полу разошлась тёмная лужа. Раиса опустилась рядом на корточки и сидела так, тяжело дыша, пока не успокоилось сердце.

Матвей молча подошёл и тронул жену за предплечье. Не утешал словами, которых не любил, просто давал знать ей, что рядом.

— Закопаем, — сказала она хрипло, поднимаясь. — Тут ям полно, плющ, никто не сунется. Лопатка в подсумке.

Тело вынесли за склеп, в дальний угол, где между старых надгробий проседала земля над чьей-то давно осевшей могилой. Матвей рыл, изменив руки частичной трансформацией, и когти входили в глину легче лопаты. Раиса сторожила. Через четверть часа от Аркадия Фомича Шереметева не осталось ни самого его, ни следа — ровно как и задумывалось. План сокрытия отработал чисто.

Дело завершилось. Им полагалось уходить.

Раиса смотрела на тёмные окна особняка за оградой кладбища, на то самое крыло, где в спальне второго этажа спал сейчас рыхлый трусоватый дворянчик с мокрыми губами, и не трогалась с места.

— Я этот взгляд знаю, — негромко сказал Матвей. Он стоял рядом, обтирая о траву измазанные глиной руки, и смотрел не на дом, а на неё. — Не надо.

— Ты слышал, что он плёл про немца.

— Слышал, Рая. — Метаморф вздохнул всей грудью. — Слышал. И всё одно — не надо.

Она наконец обернулась к нему.

— Дети, Матвей. Дети… Та же мерзость, что искалечила сотни таких, как я. А он спит вон там, жрёт в три горла, портит детей, и за спиной у него герцог, который всегда прикроет. Завтра он проснётся живой. Послезавтра тоже.

— Приказа на него нет.

Крестовский помолчал и добавил тише:

— Я не за немца трясусь. Чёрт с ним, с немцем, я бы его сам, голыми руками удавил. За тебя боюсь. Дело сделано. Информацию получили. Уйдём чисто — нас по голове погладят. Тронем немца, что не крыса беглая, а человек герцога, будут проблемы. Он в той спальне не один. Поднимется вой, будет скандал. А дома тебя за самоуправство под трибунал поволокут, а не к награде приставят.

— Знаю, — сказала тенебромантка. И это была чистая правда. Она видела всё, о чём он говорил, видела трезво, до последней мелочи: и риск, и плату, и что приказа нет, и что хвост получится грязный, след, за который можно будет ухватиться. Видела, и не сворачивала.

Всё это были доводы рассудка, а рассудок в ней сейчас уступал чему-то более давнему и упрямому. Эту породу людей она изучила не понаслышке, а на собственной шкуре. Знатное имя и сильная родня немца не выгораживали; для неё это была лишняя причина не давать ему спуску. Знала она и своего князя. Прохор такие гнёзда вычищал везде, где натыкался, не спрашивая ни у кого позволения; попадись ему этот мерзавец под руку — размазал бы и его по камням, не поморщившись. Трогать немца ей не велели, но волю князя она понимала и без приказа и сейчас действовала по ней, на свой страх. Уйти отсюда чистой, оставить педофила досыпать в уютной постельке она могла. Просто не стала бы.

— Всё знаю, Матвей. И всё равно сделаю.

Она шагнула к мужу, забрала его перепачканные ладони в свои.

— А ты уходи. Без шуток. Уходи сейчас, я тебя изнанкой выведу к дороге, а вернусь одна. Падать, так мне одной. Тебя под трибунал я не потащу.

Матвей долго на неё смотрел. В темноте кладбища глаза его подмигивали разными огоньками — медведь-богомол, дремлющий под человеческой кожей, ворочался где-то в глубине, чуя, что хозяину предстоит работа. Он много лет искал смерти и не нашёл, а после нашёл взамен смысл: встать между мерзостью и теми, кому за себя не постоять. И эта женщина, прошедшая ту же мясорубку, что и он, выжившая там, где сходят с ума, давно сделалась его смыслом целиком.

— Дура ты, — выговорил он наконец, и в хриплом голосе не было злости, одна нежность пополам с тоской. — Одной ей, вишь ты. Это ты без меня собралась под трибунал шагать?

Он мягко высвободил руку, поддел её подбородок широким пальцем.

— Вместе пойдём. И там, в спальне, и потом, дома, перед князем — вместе ответ держать будем. Я с тобой слишком многое прошёл, чтобы ты меня в самый важный час под кустом оставила. Не выйдет, Рая. Веди.

Она на короткий миг прижалась лбом к его груди, тёплой, живой, пахнущей землёй и потом, и отпустила.

— Тогда тихо, — сказала. — Помни про охрану.

Возврат в дом дался труднее ухода. За время их отлучки караулы сменились, патрули прошли новый круг, и Раисе дважды пришлось перекраивать путь по изнанке, обтекая то одно бодрствующий пост, то другой. Спальня хозяина пряталась на втором этаже, в парадной части, и в ней теплился ночник. Раиса застыла в тени гардеробного шкафа, выглянула.

Немец спал навзничь, разметавшись, приоткрыв рот, и из горла его рвался сытый храп. Рядом, отвернувшись к стене, спала жена, укрытая до плеч шёлковым одеялом.

Раиса вытянула его одного. Тонкая работа — поддеть спящего, не разбудив, втянуть в изнанку прежде, чем тело сообразит, что стряслось, и перебросить в смежную гардеробную, просторную, с зеркалами и рядами вешалок. Матвей ждал там.

Немец очнулся уже в чужих руках, и успел сделать один судорожный вдох, чтобы заорать. Заорать ему не дали. Матвей вдавил ему челюсть ладонью так, что зубы захрустели, и наружу пробилось лишь мокрое, захлёбывающееся мычание сквозь нос.

Тенебромантка работала кинжалами из Сумеречной стали, как свежует опытный кожевник: неглубокими, тянущими надрезами по предплечьям, по бёдрам, обходя артерии, под рёбрами, где кожа тонка и каждый проход клинка отдаётся до кости. Резала медленно, давая телу прочувствовать предыдущий надрез прежде, чем ляжет следующий. Ни одного слова — всё было решено ещё на кладбище, а здесь оставалась одна грязная работа. Старик в склепе отделался куда легче, чем этот.

Немец выгибался, лягал паркет пятками, мотал зажатой головой и с каждым разом дёргался слабее. Кровь уходила из него ровно, без спешки, сбегала по Сумеречной стали, скапливалась под спиной, под ляжками, расползалась тёплой лужей по гардеробной и густела. Раиса нарпочно не добивала — давала истечь. Когда он перестал биться и только мелко трясся, а потом перестал и трястись, она разогнулась.

За себя она расплатилась в склепе, с Шереметьев. Здесь висел долг иного рода, который она взяла на себя сама, без приказа, самовольно, и всё же закрыла его сполна.

За стеной, в спальне, скрипнула кровать.

— Отто? — позвал сонный женский голос. — Отто, ты где?

На то, чтобы решить, куда девать тело, не осталось ни секунды — спрятать его было негде, да и некогда. Дверь гардеробной распахнулась. Видно, жена вообразила, что муж в приступе лунатизма заплутал среди вешалок. Уйти в изнанку Раиса не успевала.

Одним взглядом женщина вобрала в себя всё сразу: чужих людей, тело мужа на полу, кровь на зеркалах, и закричала так, что зазвенело в ушах.

Вопль был настоящий, во всю глотку, и он прошил спящий дом, как пожарный набат. Внизу гавкнули собаки, хлопнула дверь, по лестнице загрохотали сапоги.

— Уходим! — рявкнула Раиса.

Прятать тело больше не имело смысла. Оно так и осталось распростёртым на полу гардеробной, под вой жены, и в этом заключалась вся цена её самовольства. Лихачёва стиснула запястье Матвея и швырнула обоих в тень. Изнанка сомкнулась над ними в тот самый удар сердца, когда дверь уже летела с петель под напором ввалившейся охраны, когда передовой часовой вскидывал карабин, ловя на мушку пустое место, где они стояли мгновением раньше. Палить было не в кого, рубить тоже. Дом очнулся слишком поздно, чтобы их перехватить, и всё же достаточно рано, чтобы застать на месте преступления двух людей в балаклавах.