Император Пограничья 27 (СИ), стр. 14

Вынырнули на родовом кладбище за домом, в склепе, который резидентура Коршунова присмотрели заранее. Каменный мешок с толстыми стенами, ни окошка, ни щели, низкий свод над головой, и парочка чужих мёртвых предков вдоль стен. Снаружи покосившиеся плиты, плющ, тишина. Сюда не совались ни патрули, ни псы — мертвецам караула не полагается. Здесь можно было разговаривать в полный голос, и наружу не пробилось бы ни звука.

Матвей опустил старика на каменный пол, к подножию чьего-то саркофага. Раиса свернула колпачок флакончика с нашатырём и сунула ему под нос. Аркадия передёрнуло, он закашлялся, замотал головой, очнулся и, разлепив глаза, обвёл диким взглядом сводчатый потолок, латынь на плитах, паутину по углам. Сообразил, куда попал. И заскулил.

— Деньги, — забормотал он скороговоркой, цепляясь за слова, как тонущий за доску. — У меня деньги, много, отдам всё, скажу, где спрятано, только не…

— Помолчи-ка, — оборвала Раиса.

Она присела перед ним на корточки, вровень с лицом, и вынула из внутреннего кармана флакон тёмного стекла. Матвей тем временем достал магофон в особом чехле, чтобы тот не фонил магией на всю округу, и нажатием запустил запись. Князь распорядился ясно: слово в слово, под запись.

— Что это? — старик уставился на флакон, и зрачки расширились от нового, отдельного ужаса. — Это что… отрава? Отравить хотите?

— Не отрава, — Раиса свинтила крышечку. — Рот открой!

— Я не…

Матвей нагнулся и накрыл ему затылок широкой ладонью. Просто накрыл, без нажима. Рот открылся сам, как выдвигающийся лоток в кассовом аппарате.

Тенебромантка уронила на язык три капли. Состав разведчики Коршунова звали «Болтуном», и агенты, передавая флаконы из рук в руки, всегда прибавляли с ухмылкой: «…находка для шпиона». Сывороткой правды препарат не являлся. Правды он не знал и знать не мог; он всего лишь убирал из человека ту перегородку, что отделяет мысль от языка. Ту самую, которую трезвые люди ставят, а пьяные сносят сами, без всякой алхимии. Глушил настороженность, развязывал язык, делал человека болтливым и доверчивым сверх всякой меры. Действовал не мгновенно — несколько минут уходило, пока зелье растечётся по жилам.

Эти минуты переждали в молчании. Матвей замер у входа, а Раиса разглядывала старика и силилась понять, отчего его лицо смутно знакомо, хотя пересекаться им было вроде бы негде. Грузный, оплывший, упрятавший прежние черты в свежую бороду.

У Аркадия порозовели щёки. Зрачки распахнулись, во рту, видать, пересохло — он облизнулся. И заговорил сам, без вопроса, торопливо и почти ласково:

— Вы ведь нездешние, выговор слышу. С родины, да? Послушайте, я не злодей какой, я бумаги вёл, человек подневольный, мне велели — я исполнял, а кто бы на моём месте не исполнял… А вы, барышня, прекрасно сохранились для своих лет, право слово. Это я как закупщик говорю, у меня глаз намётанный…

И осёкся, сообразив, что комплимент вышел неудачнее некуда.

— Кому платил за товар? — спросила Раиса. — Через чьи руки шло?

Тут его и прорвало.

Он сыпал словами, захлёбывался, льстиво заглядывал ей в глаза и тянулся всем телом, точно к давней приятельнице, перед которой невтерпёж выложить накопленное. Сыпал именами вперемешку с банками и подставными конторами, через которые текли гильдейские деньги, фамилиями смотрителей долговых тюрем, бравших на лапу за списанного «горячкой» арестанта, дворянами, кто покупал «работников», кто отводил глаза, а кто и сам наведывался в лечебницы Фонда поглазеть на опыты. Раиса слушала, изредка вставляя короткий вопрос, сличая одно с другим, ловя его на противоречиях. Где имя не сходилось, переспрашивала, и старик, перепугавшись, что ему не верят, что вот-вот перестанут слушать и сделают то, чего он так страшится, поправлялся, уточнял, выкладывал ещё больше. Страх и зелье трудились в паре, как две руки одного палача.

— Скуратов, — сказала Раиса. — Константин Петрович Скуратов-Бельский. Где видел его в последний раз?

Старик закивал, аж щёки обвисли.

— Где он сейчас залёг, не скажу — я почти сразу ноги унёс из Содружества. Знаю одно, по старой памяти: живой товар Гильдия брала через Астрахань, на невольничьем торгу, тем же путём, каким их из-за Каспия гнали. И не только для опытов брала. Кого покрепче да с даром — тех закупали отдельно, и под под магической клятвой растили под себя: послушных бойцов, исполнителей, кого хочешь. Рынок этот — золотое дно для того, кто остался без людей и хочет завести новых, тихо и без лишних глаз. Распорядитель там сидит, по прозвищу Сардар Тагиров, через его руки всё и шло. Потяните за Сардара — потяните и за Константина Петровича: если он силу заново сбивает, он туда вернётся, больше неоткуда. А куда сам подался… не поручусь, но был бы я на его месте и искал, под чьё крыло забиться, пошёл бы к тем, кто Платонова на дух не выносит и при казне. После минской трёпки рижский князь, сказывали, как раз таких и привечает…

Тенебромантка переглянулась с мужем, и Матвей едва приметно опустил подбородок: записал, чисто. Значит, ниточка ниточка нашлась, а уж этот клубок Коршунов размотает до последнего витка. Рижскую догадку старика она тоже придержала в уме: гадание не улика, но в умелых руках и гадание иной раз выводит к двери.

Главное было взято, как и требовал князь, и теперь оставалось только развязать узел и убираться восвояси.

Старик, однако, всё ещё цеплялся за разговор, пытаясь доказать свою полезность, и тем же захлёбывающимся потоком выплеснул то, ради чего его сюда вовсе не тащили.

— А думаете, хозяин здешний меня по доброте душевной под крышу пустил? — зачастил он, и в голос прокралось гадливая интонаций, с каким делятся сальной сплетней. — Из страха держит, голубушка. Боится меня до икоты, потому как я на него такое знаю, что стоит этому выплыть наружу, ему один путь — в петлю. Он ведь к нам в Содружество по торговым делам наезжал, частенько. И в наши… заведения тоже наведывался. В те самые, про которые потом на весь Эфирнет прокричали, помните? Где для дорогих гостей деток держали. Отто до этой мерзости охоч без всякой меры, ходок был из первых, а я по своей части всё и заносил в книги: кто, когда, к кому. Бумаги-то у Гильдии не все пропали, далеко не все… Вот он и пляшет передо мной: пока я под крышей сыт да тих — молчу. А тронь он меня хоть пальцем, и закружит его честное имя по всем дворам Европы. Не он меня приютил. Это я его за горло держу, тихонечко так, но цепко…

Раиса очень медленно выпрямилась.

Безмолвие затопило склеп. Снаружи едва слышно потрескивал остывающий за ночь камень, да старик всё лепетал, не чуя перемены, разморённый собственной болтовнёй.

А ведь это лицо она помнила. Не смутно, как минуту назад, — теперь оно встало перед ней целиком, выдернутое из памяти, как заноза, что давно вросла в мясо. Нижегородская долговая яма. За решётку её упрятали отцовские векселя, которых она в глаза не видала. По камере шёл человек в сером сюртуке, расстёгнутом от духоты, и обмахивался той самой описью, что держал в холёных пальцах. Розовое одутловатое лицо, в ту пору ещё бритое до глянца, скользнуло по ряду арестантов скучающим взглядом покупателя на скотном торгу, и палец ткнул сквозь прутья прямо в неё: «эту берём, Фонду пригодится». Эту берём. Будто кобылу выбрал, заглянув в зубы и пощупав бабки. С этого пальца и началось всё, что было после: иглы под кожу, лезвия, растворы, год за годом вытравливавшие из неё человека по капле, а потом месяцы, ушедшие на то, чтобы собрать себя по кускам. Чего это стоило, знала только она одна, да Матвей.

Аркадий Фомич Шереметев… Тот самый закупщик, кто отправил её в преисподнюю по накладной, вывел галочку в нужной графе и пошёл себе искать дальше следующую партию — новые бочки с мясом.

— Раиса, — тихо окликнул от входа Крестовский, который прекрасно видел её лицо.

— А ведь я тебя помню… — прошептала она старику, и тот наконец осёкся. — Ты меня и купил.

Он заморгал, силясь сообразить, потом сообразил, и понимание разлилось по его лицу новой волной страха, не прежнего, торгующегося, а настоящего, звериного.