Император Пограничья 27 (СИ), стр. 12

Полог палатки упал за его спиной.

— И какая же?..

— А такая, Прохор Игнатич, что чтец наш сидит в каменном мешке, — Коршунов перестал скрести затылок и выпрямился. — В памплонской тюрьме, получив смертный приговор. Доигрался, голубь сизокрылый. Влез в дом тамошних коннетаблей, Бомонов, под чужим именем и дворянским титулом, разбогатеть хотел. Раскусили его недоумка. А у них, как и везде, за такое простолюдину одна дорога, на плаху.

— Когда казнь?

— В том и заковыка, княже, — барон подался ближе. — Мои люди купили писаря в тамошней управе и подняли бумаги. Судили чтеца тихо, за закрытыми дверями, без газетчиков, и приговор скорый — голову с плеч. А перевозку из тюрьмы назначили аккурат на день их большого праздника, Сан-Фермина, когда по улицам быков гоняют и весь город пьян до изумления. И что за дичь быков гонять?.. — задумчиво протянул он. — Так вот, везти приговорённого через этакую кутерьму, когда можно в иной день. Вот что мне не по нутру. И суд больно скорый, да тихий. Слишком много хлопот ради рядового жулика, и все хлопоты к тому, чтоб обошлось без лишних глаз. Чую запах подгоревшей каши: видать, узнал он у них в доме чего-то такого, с чем живым выпускать нельзя. А когда от человека хотят избавиться без шума, праздничная давка — первое дело.

— А чего тогда в камере по-тихому не прихлопнут?

— Бомоны род крупный, но не главный в Памплоне. Тюрьма не их, городская, и узник, пока сидит, под надзором Маркиза Памплоны, не их. Удави они его в камере, спросят с тюремщиков, пойдёт дознание, чужие глаза в их делах. А на перевозке арестант уже как бы ничей: тут тебе и быки, и пьяная толпа, и сотня случайностей. Бык поддел, толпа растоптала — поди разбери, чей умысел. Концы в навоз, в смысле, в воду, виноватых нет.

— Законные пути есть? — спросил я, заранее зная ответ.

— Никак нет. Выкупить нельзя, выдачи требовать не с чего, Наварра нам никто, и мы ей никто. Просить — значит подсказать, что человек кому-то нужен, и его удавят в камере той же ночью, наплевав на риски. Окно одно: брать в хаосе, на перевозке, в самой гуще праздника. День известен, маршрут мои соколики срисуют за сутки.

Расклад складывался простой и скверный. Единственный во всём известном мире чтец, ключ к врагу за искусственным Гоном, доживал последние дни в чужой каменной клетке, и вытащить его можно было лишь одним грубым способом — отбить силой посреди праздника. Всё во мне противилось такой работе тайком, но иного хода мне не оставляли, а отдавать тварям единственную ниточку я не собирался.

— Вывозить как? До Иберии добираться через полконтинента.

— А вот тут нам подфартило, — Коршунов вытянул из-под первой папки вторую, потоньше, и подвинул ко мне. — Справку резидентура составила. Иберия по части порталов, доложу я вам, пустыня пустыней.

Я раскрыл папку. Аналитическая записка была написана сухо и толково, как и приучил писать глава разведки свою контору. Бастион Бильбао, что на баскском берегу, стояло на китобойной ремесле. Столетиями тамошние мореходы били кита от родных вод до полуночных льдов, а Бастион перетапливал ворвань, китовое масло, на котором держалась добрая половина тогдашнего хозяйства: свет в лампах, смазка в станках и часах, мыло, кожи, а спермацет из кашалотовой головы шёл по цене серебра. Потом светокамни убили ворвань как светильное масло, техномагические смазки добили её в механике, дольше прочего держался дорогой спермацет, на нём город и доживал. Заказы иссякли, Бастион сполз в ничтожество, правителя при нём не осталось. Сносить его никто не стал: коалиция Бастионов выжигает лишь то, что грозит её монополии, а умирающее захолустье не грозило никому.

Так и стоит — салотопни ржавеют, доки пусты, во дворах белеют китовые рёбра, а в мёртвом сердце города на холостом ходу тлеет генератор, и единственный на весь полуостров портал мерцает на самой малой мощности. Стеречь умершее захолустье охотников нет, оттого окно это давно облюбовали контрабандисты и чужие разведки, и слот перехода покупается у тамошней береговой братии за разумные деньги, без бумаг и без вопросов.

Логику за этими строками я достроил сам. Записка отвечала, отчего Бильбао сдох, но не отвечала, отчего на весь полуостров не нашлось ему замены, а это я знал и так. Портал держится на техномагическом генераторе, генераторы ставят только при Бастионах, а нового Бастиона в Иберии не появилось и не появится. Полтораста лет назад кастильский инфант Альфонсо попробовал поднять свой в Толедо, на контрабандных чертежах и беглых мастерах. Коалиция Бастионов стёрла его стройку в пыль за четыре месяца и пустила самого инфанта по миру, без земель и без трона. Охотников повторять с тех пор не сыскалось. Оттого на весь полуостров, что баскский берег, что наваррские земли, что кастильские, и тлел один-единственный живой портал, тот самый доходяга из Бильбао.

Что же, для моих целей мёртвый город годился лучше живого.

— Сколько от Памплоны до Бильбао?

— Километров сто шесятьдесят, часа два хорошим ходом, — отрапортовал Коршунов. — Обе точки в баскских землях, дорога старая, Бздыхи шалят, как и везде, но справимся. Слот на прыжок местная резидентура сторгует, машины подготовим быстро.

Я закрыл папку. Решение было принято, оставалось его произнести. Наваррский закон, чужая юрисдикция, чей-то смертный приговор: всё это весило меньше пера против того, что лежало на другой чаше. След к врагу, вероятно устроившему искусственный Гон, убившему Потёмкина и де Понтиака, а также, укравшему кристалл из Абсолюта.

— Добро, — сказал я. — Берём силой на перевозке. Остриём пойдёт Федот с гвардейцами, возьми столько людей, сколько нужно. С твоей резидентуры наводка, явки, машины на маршруте и выкупленный слот в Бильбао. И передай всем причастным: красться и переигрывать тамошних ловкачей в их игры мы не будем. Ударить быстро, взять, уйти. Чисто, без следов, желательно без трупов, не считая тех, кто сам напросится.

— Вот это по-нашему, — Родион сгрёб обе папки и поднялся. — Капитан Коршунов и не такие свадьбы играл, Прохор Игнатич. Тамада из меня записной!

Барон коротко поклонился и вышел, и по тому, как бодро стучали в коридоре его ботинки, я понял, что заказ ему по душе.

Глава 4

Аркадий Шереметьев утонул в глубоком кресле, придвинув отёкшие ноги к самому огню, и грел в ладонях бокал хозяйского коньяка. Третий за вечер. Оттого и камин чудился ему не пламенем в каменном закутке, а старым покладистым приятелем, который ничего не просит и не пристаёт с расспросами. Комнаты ему отвели в дальнем крыле, за двумя поворотами коридора и тяжёлой дубовой дверью, и эта оторванность от парадных залов, поначалу резавшая самолюбие, со временем обернулась лучшим из здешних удобств. Тут его не видел никто. Тут он наконец-то перестал вздрагивать от каждого скрипа половицы.

Борода за полгода отросла густая, с проседью, и перекроила ему лицо до неузнаваемости. Раньше он брился у личного цирюльника по утрам, выходил гладким и розовым, словно поросёнок к празднику. Теперь из зеркала смотрел незнакомый степенный господин — советник по торговой части, дальняя родня хозяина, прибывшая с востока поправить дела. Бумаги выправили надёжные люди за солидную плату, бумаги чистые, не подкопаться. К новому имени он притёрся так, что о прежнем вспоминал с заминкой, как о ком-то постороннем и давно отпетом.

Аркадий Фомич отхлебнул, погонял коньяк по нёбу и довольно сощурился. Хозяин, что и говорить, дрянь порядочная: мелкий, пугливый, с вечно бегающими глазками и влажными ладошками. Сидит под боком у герцога, греется от чужого костра, а сам и шагу не сделает без оглядки.

В итоге у Шереметьева выработалась за прошедшие месяцы стройная система. Герцога Габсбурга он боялся, хозяина дома презирал, Гильдию старался не вспоминать вовсе, а Платонова не упоминал даже мысленно — на случай, если мысли всё-таки кто-нибудь читает. С такими, как Платонов, лучше перестраховаться.