Император Пограничья 27 (СИ), стр. 11

Амулет связи отозвался голосом Глазова с берега: сеть показывала то же самое, масса не отсиживалась в гнёздах, а ползала по ямам. Лычков пожевал губами и велел работать. Спуск вышел дёрганый. Овдокин успел поставить зонд среди затопленной улицы и доложить, что стоит между частоколами, у заваленного сруба, и что твари здесь набито гуще прежнего, в каждом подклете [2], в каждом проёме. На четвёртой минуте гидромант Невзоров рванул ладонь от воды и потребовал подъёма, не объясняя; водолаза выдернули, маги защёлкнули аркалий, лодка ушла с метки длинными тихими гребками.

— Что там?.. — спросил Лычков уже на отходе.

— Бздыхи повернули, — неохотно ответил Невзоров. — К нам пошли. Раньше, чем должны были почуять.

Лычков промолчал, но про себя отметил недоброе. Бздых — хищная тварь, тварь всегда охотится, это он знал лучше многих, но охотится она глупо и жадно. Бежит на тепло и кровь, тычется наугад, пока не наткнётся на добычу носом. Эти шли иначе. Шли цепью, ровным гребнем через руины, прочёсывали дно так, словно им приказали, и повернули к лодке раньше, чем человек на дне мог бы их раздразнить. Не голодная слепая хватка, а целенаправленный поиск. Группа работала чисто, придраться было не к чему, и всё-таки осадок лёг на душу, как ил на дно.

Третья яма была последней, самой глубокой и самой жирной по карте, то самое квадратное пятно, сердце утонувшего городка. Подошли за два часа до рассвета. Маги зажглись, Овдокин ушёл вниз, и с первых же секунд его доклад зазвучал иначе.

— Стена подо мной… каменная кладка, вверх уходит. Это колокольня, сержант. Церковь тут стоит, из дна растёт, — амулет дышал чаще обычного. — Кругом площадь. Избы по кругу, кольцом, как ставили… И всё это… всё обросло. Как короста на ране, сплошняком. Они везде. Ставлю зонд.

— Ставь и дуй наверх, — Лычков перехватил линь поудобнее.

— Зонд пишет… — Овдокин осёкся, и пауза вышла длиной в удар сердца. — Они не сидят. Они сходятся. Все разом, со всех сторон, ко мне…

— Снизу масса! — Невзоров не доложил, а вскрикнул, отшатываясь от борта. — Единым валом прёт, под лодку!

— Отступайте! — рявкнул в амулете лейтенант Глазов.

— Тяни! — взревел Лычков, и линь обжёг ему ладони.

Вода вокруг бортов вскипела. Первый трухляк перевалился через планширь раньше, чем кто-то успел выстрелить: вздутый, в зеленоватой слизи, с глазницами, забитыми илом, он вцепился в ногу ближнего стрелка, и того спасло лишь то, что сосед отсёк твари башку ударом топора. Дальше всё слилось в грохот. Автоматный огонь рвал лезущих в клочья, отделение било в упор, почти не целясь, потому что целиться не требовалось, твари пёрли отовсюду. Зимин, выкрикнув что-то злое, выплеснул остатки сил: по планширю с хрустом выросли ледяные шипы, а вокруг корпуса легла корка, отжимающая воду, и лезущим стало не за что цепляться. Невзоров широкими взмахами опрокидывал водными валами тех, кто всполз, смывая их обратно. С ближнего берега в створ ударили звенья прикрытия, трассеры стелились над самой водой, и криомант поддержки морозил мелководье, но до лодки, стоявшей над тридцатиметровой ямой, им было не достать. Лодка отбивалась, как могла.

— Овдокин у борта! — крикнул кормовой, и Лычков, бросив руль, метнулся туда.

Каким чудом ныряльщик пробился на поверхность, сержант не понимал, но был рад до трясучки. Радость, увы, продлилась недолго. Овдокин уже наполовину перевалили через планширь, рука его слепо шарила по банке, ища опору, и тут из пены у самого борта поднялось то, чего Лычков прежде не видел. Тварь была крупнее прочих вдвое, Стрига, перекорёженная, в костяных наростах и хитиновых пластинах, густо обросших ракушкой; меж наростов мотались клочья бурых водорослей, из щелей панциря сочилась муть. Перехлестнувшись через борт, она сгребла Овдокина поперёк туловища и рванула на себя разом и за линь, и за ногу, сдирая с неё кожу. Лодку вздыбило одним концом в воздух, едва не опрокинув.

Двое стрелков повисли на водолазе, третий рубанул тесаком по панцирю с такой силой, что от удара отлетел кусок брони и брякнул о доски, четвёртый всадил очередь в упор, туда, где у твари полагалось быть шее. Тварь даже не вздрогнула. Линь лопнул с гитарным звоном, чьи-то пальцы сорвались с мокрого плеча, и Овдокин ушёл за борт спиной вперёд, не вскрикнув. Лодка упала обратно на поверхность озера в брызгах воды и кроваво-чёрной пены.

— Серёга! — заорал кто-то не по уставу.

Амулет связи булькнул на общей волне и смолк. Лычков перегнулся через покрытый льдом планширь и увидел лишь чёрную воду, сомкнувшуюся без следа.

— Аркалий! — он сорвал голос. — Маги, аркалий, мать вашу!

Зимин и Невзоров, оборвав плетения, защёлкнули цепочки, и лодка погасла, начав судорожно отплывать. Перемена случилась не вдруг, твари лезли ещё с полминуты, по инерции, а остались позади. Стрельба с берега смолкла. Стало слышно, как с бортов лодки капает вода.

Зонд третьей ямы остался на дне, но данные его ушли на приёмник. Овдокина искали до рассвета, насколько хватало смелости держать у воды хотя бы фонари. Не нашли ничего, ни тела, ни амулета, ни обрывка линя. Как с теми пропавшими судами, о которых рассказывали в Угличе. Ни одного тела с них так и не подняли.

На берег возвращались молча. Зимин баюкал руки с побелевшими, тронутыми обморожением пальцами, Невзоров сидел серый, постаревший за ночь лет на десять. Лычков смотрел на воду и складывал в голове то, для чего у него не хватало учёных слов. После первого же спуска твари принялись рыскать по дну, будто знали, что люди вернутся. К третьей яме они уже не рыскали, они ждали в засаде и ударили разом, единым кулаком, прицельно под лодку, и водолаза взяли не случайной хваткой, а как берут языка, рывком и без шума. Не даром Стрельцы-ветераны говорили, что Бздыхи умнее, чем кажутся. Возможно хотели обратить ныряльщика, чтобы понять людской замысел…

Так или иначе, бездумные твари так не охотятся. Так охотятся твари, за которыми кто-то стоит. И ещё одно не давало сержанту покоя, самое, пожалуй, поганое: гнёзда в сердце ямы стояли ровным кольцом вокруг большого посередине, избы вокруг площади, церковь в центре, и в этой ровности было что-то от строя. От гарнизона, разведённого по постам.

Барон Пожарский принял доклад в лагере под Муромом на следующий день. С командного пункта уже свезли карту сети и зондовые записи всех трёх ям; на стол легли мешок с Эссенцией, вынутой из положенных у берегов тварей, и мешок, из которого Лычков выложил отколотый кусок панциря Стриги. Под ракушечной коркой темнела пластина, на кость не похожая, скорее на хрящ, наросший поверх костяной основы. Брони такой у Бздыхов прежде не водилось, это Лычков знал твёрдо.

Докладывая, сержант по привычке ждал казённого разбора, сколько убили, сколько Эссенции сдали, отчего потеряли бойца. Барон слушал иначе. Он расспрашивал, как именно цепь шла по дну на второй яме, поперёк или вдоль русла. С какой стороны масса пошла на лодку и сходилась ли она с дальних гнёзд или поднялась из ближних. Как стояла колокольня относительно кольца изб и какая из ям горела на карте ярче до спусков. Такие вопросы задаёт не штабная крыса, понял вдруг Лычков, такие вопросы задаёт человек, сам деливший с тварьём один воздух.

Потом командир взял обломок панциря. Взял странно, не разглядывая, а ощупывая, пробежал пальцами по хрящевой пластине, по костяной подложке под ней, прикрыв глаза, словно читал кончиками пальцев то, чего не видно глазами. Положил обломок на карту сети, рядом с квадратным пятном, и надолго застыл над кольцом очагов, обнимавшим центральную отметку.

— Гляди, как легли, — барон обвёл пальцем кольцо отметок. — Густо по краю, узлом в середине. Гнёзда так не нарастают, сержант. Так их расставляют для охраны. Жнец там. К лысой бабке не ходи…

Лычков ничего не ответил. Сказано было то самое, что он всю обратную дорогу таскал в себе, не умея выговорить.

Выходя, Лычков обернулся с порога. Обломок панциря лежал на столе, тяжёлый, обросший ракушкой, и с него на бумагу натекла тёмная лужица. Сержант думал вовсе не о нём. Он думал о том, что у Овдокина под Угличем осталась мать и что хоронить ей будет некого.