Так себе ученица (СИ), стр. 52

— Разумные на Тверди гибнут каждый день, — пожал плечами Долгоруков. — Более того, каждую минуту. Вот сейчас, пока здесь идет эта тошнотворная процедура, сколько народу погибло? С чего это должно меня волновать?

— С того, что тебя и Государство в твоем лице используют в местных разборках! Это же плевок в лицо — ты оставишь это просто так?

— Ой, да прекрати! — Долгоруков недовольно поморщился. — Все всегда используют всех в своих интересах. Что ж теперь, священную войну объявлять по каждому случаю? Ну все, наконец-то приговор. Дьявольщина, придется вставать. Хотя эта пародия на суд ни малейшего уважения не заслуживает.

По команде секретаря поднялись все, даже обвиняемый — хотя вот уж кому, казалось бы, терять было нечего. Приговор был составлен явно заранее, на том же устаревшем галльском, так что понимала я с пятого на десятое. Но смысл сводился к тому, что Фарук ибн Аббас совершил на территории России незаконное проникновение в закрытое государственное учреждение, нанес увечья нескольким сотрудникам института и похитил артефакт, известный как Клеймо Палача, являющийся собственностью Государства Российского и представляющий историческую ценность. О магии крови и ритуалах, проведенных в Касабланке, в приговоре не было ни слова. Способ совершения казни тоже указан не был — просто уточнялось, что преступник передается полномочным представителям российских властей.

Долгоруков о чем-то коротко переговорил с начальником охраны, и тот пригласил всех проследовать за ним. Конвоиры вывели заключенного из зала. Когда он проходил мимо, я поежилась, уловив мощнейшее негатор-поле: хотя нас разделяла пара десятков шагов, даже мне, давно привыкшей к негатор-кольцам, стало не по себе — словно кто-то прошел по моей могиле. Да уж, не хотелось бы оказаться внутри поля, под воздействием такого негатора…

Мы сформировали процессию и двинулись по коридорам. Хаким ибн Аббас шел рядом с судьей, Долгоруков шагал позади всех. Я подумала, что меня лично на самом деле никто туда не звал, и я могу спокойно развернуться, уйти, забрать из камеры хранения свой телефон, взять Ахада и вернуться во «Врата моря». У меня останется еще час, чтобы выпить чая перед испытанием. А там я уже погружусь в свои студенческие заботы и быстро забуду всю эту неприятную историю. Вроде как обязательства присутствовать при казни у меня не было, я вообще не находилась здесь в каком-то официальном статусе.

И все-таки я поплелась следом за Долгоруковым.

Я вообще не просила, чтобы меня вовлекали в эту мутную историю, где карающая мощь Государства Российского использована для того, чтобы спрятать в ее тени мутные дела местных сангвиомагов. Но Долгоруков скоро уедет, и представителем Государства — пусть и неофициальным — останусь я. Надо, пожалуй, знать, как тут что. Ну и бросить Льва сейчас выглядело бы в некотором роде малодушием — еще дало бы повод кому-нибудь однажды сказать: «От присутствия на казни она отказалась… ну, вы знаете, эти женщины так слабы и чувствительны».

Процессия миновала богато отделанные коридоры с высокими двустворчатыми дверями и свернула в проход самого служебного вида. Здесь уже не было ни ковров, ни деревянных панелей — только скучные казенные стены, покрашенные до высоты человеческого роста в цвет разваренного горохового пюре. Потом мы спустились по обшарпанной бетонной лестнице на несколько пролетов и оказались в подвале. Там нас встретили служащие довольно затрапезного вида — несколько человек в спецовках и один в нечистом белом халате. В их сопровождении мы углубились в коридор, напоминающий кишку, и наконец один из мужчин открыл тяжелую металлическую дверь, противно скрипнувшую. За ней было обширное, но низкое подвальное помещение. Никаких старинных сводов — все очень уныло, современно, затрапезно. Досадно, должно быть, умирать в таком убогом закутке.

Во взгляде Долгорукова не читалось ни малейшего энтузиазма.

— Нужна моя помощь? — спросила я, отчаянно надеясь на отрицательный ответ.

— Да чем ты тут можешь помочь? — устало махнул рукой князь. — Но спасибо, что предложила. Вот вроде служба у меня — не бей лежачего, а как доходит до таких моментов — хоть подавай в отставку.

Потом он по-хозяйски обратился к собравшимся, велев им отступить за спину, что все довольно охотно сделали. Обвиняемый остался один в дальнем конце подвала.

— Отключить негатор, — приказал Долгоруков.

Подавляющее магию поле немедленно исчезло. Я рефлекторно подобралась: руки возле пистолетов, эфирные импульсы на кончиках пальцев, тело готово к движению. Однако приговоренный не попытался защитить себя ни телесно, ни магией — даже не выставил барьер между собой и палачом, хотя наверняка мог.

— Желаете что-то сказать напоследок? — спросил его Долгоруков.

«Ну давай, облегчи душу, признайся в трех ритуальных убийствах, укажи настоящего виновного», — мысленно обратилась я к приговоренному, хотя уже понимала, что ничего подобного он не сделает. Так и произошло.

Игнорируя всех, Фарук ибн Аббас нашел глазами своего брата, стоявшего у дальней стены.

— Ты обещал, Хаким, — сказал он. — Позаботься о моем сыне. Ты обещал.

— Я поклялся кровью моих детей, — негромко, но твердо ответил Хаким. — Я стану оберегать племянника как собственного сына, открою перед ним все дороги в жизни, какие только в моих силах, и ни один волос не упадет с его головы.

Я поняла, что приговоренный больше ничего никому не скажет. И тогда Лев Долгоруков скучным казенным голосом, без всякого пафоса изрек формулу:

— Слово и дело государево.

Эта фраза не была заклинанием, но работала пострашнее любой магии — она превращала банальный акт насилия в служение высшим интересам Государства.

Долгоруков свел ладони. Между ними, в узком зазоре, родилась ослепительно-белая точка. Она быстро разрослась в шар, который становился все ярче, все плотнее, словно князь держал в руках маленькое солнце. Из ладоней вырвался поток чистейшего, невероятно концентрированного света. Он ударил преступника в середину груди, и в ту же секунду тело Фарука ибн Аббаса вспыхнуло — не загорелось, а засияло изнутри, словно стало на миг витражом, за которым полыхает неведомый огонь. Приговоренный рухнул на пол, не издав ни звука.

Когда все закончилось, мне показалось, что в подвале стало сумрачно, почти темно, хотя лампы под потолком горели по-прежнему. Тот из местных служащих, что носил белый халат, подошел к телу, приложил руку к шее, проверяя отсутствие пульса, потом попищал каким-то приборчиком и сообщил то, что и так не вызывало никаких сомнений:

— Он мертв.

— Как вы желаете распорядиться телом? — спросил один из служащих.

— Трупы Государству без надобности, — буркнул Долгоруков. — Можете передать для погребения родственникам. А если они откажутся — похороните за счет Государства Российского. О расходах сообщите через консульство Приказу большой казны, он все оплатит.

Прощание с Долгоруковым вышло скомканным. Он явно торопился к спасительному гостиничному бару, но звать меня с собой не стал — знал, оказывается, про мое последнее испытание, даже пожелал удачи.

— Мы больше не увидимся. Я завтра отбываю, — сказал он. — Хорошо бы мне велеть тебе ни во что не вмешиваться, но кто я такой, чтоб служить примером? Постарайся по возможности не стать таким, как я. Хотя с твоим-то характером… Тебя подвезти?

— Не надо, сама доберусь.

— Как знаешь.

Он резко развернулся и ушел к ожидавшему его большому черному автомобилю. Я проводила взглядом удаляющиеся габаритные огни — два красных пятна, растворившихся в сумраке. На улице совсем стемнело. Сегодня я пропустила закат, который в течение года созерцала почти каждый вечер.

Листовки висели уже даже на вычурных колоннах Дивана юстиции. Их стало больше, они сделались разнообразнее. Одна содержала не только образ врага, но и фигуру, противостоящую угрозе — силуэт мужчины в марлевой маске. Такие были популярны в эпидемию нового штамма гриппа, развернувшуюся в этих краях год назад, и наверняка у многих с тех времен остались запасы, да и купить маску по-прежнему можно было в любой аптеке. Другие листовки оказались текстовыми. «Гоблины — кровавые карлики предательства. Дадим им отпор», — гласила одна. И на каждой стояла дата. Сегодняшняя.