Так себе ученица (СИ), стр. 38

— Я зафиксирую, что вы объяснили это именно так, — кивнул куратор Салим.

Ясненько. Никто из кураторов не был магом — на эти должности брали цивильных, так что колебания эфира отследить они не могли, даже если бы захотели.

— Вас кто-то ввел в заблуждение, — сказала я. — Я не употребляла допинг. Я не избавлялась от стакана.

— Я объявляю внутреннее расследования, — торжественно произнес куратор Салим. — Русская Борзая, отказ участвовать в нем и добровольно сотрудничать с теми, кто будет его проводить, ведет к автоматическому отчислению из «Врат моря».

Мы с Ахадом переглянулись. Горгон тихо зарычал — он чувствовал лажу не хуже меня. Ну уж нет. Не затем мы столько времени топтали песок, чтобы сейчас от всего отказаться, тем более когда четвертое испытание на носу.

— Разумеется, я буду сотрудничать, — сказала я. — Что мне сделать? Я согласна на любые исследования моего тела, потому что скрывать мне нечего.

— Давно ли вы употребляете напиток, который готовят для вас в этом заведении?

— С первых дней учебы.

— Вы знаете его состав?

— Полагаю, это кокосовое молоко. Мне хорошо известен этот вкус.

— Только кокосовое молоко? Или в него что-то добавляют, вам это известно?

Твою ж Галадриэль! Илюха мне никогда этого не говорил. Мы вообще ни разу не беседовали в эти полгода ни о чем, кроме строго учебных вопросов, и то при всей группе.

— Мне ничего не известно ни о каких добавках.

— По чьей рекомендации вы приобретаете напиток именно в этом месте?

Я судорожно соображала, что лучше сказать. Если само обвинение еще могло быть результатом какой-то нелепой случайности, то вмешательство телекинетика — явно нет. Шансы на то, что кто-то просто шутки ради именно в этот момент решил выбить из моей руки стакан, стремились к нулю. Значит, все это — часть какого-то плана.

Куратор Салим замешан, наверняка. И могу ли я сказать ему, что весь мой режим, включая употребление напитка из этой палатки, полностью организовал мой ланиста? Ведь он сделал это как сотрудник Тайного приказа, чтобы у меня оставался канал связи с начальством. Черт, как все запутано. Но своих выдавать нельзя. Илюха, кем бы он ни был, — свой. В конце концов, что мне могут сделать? Как максимум — исключат из школы. Для меня это не будет концом жизни. А вот если Илюха потеряет место ланисты… нет, этого я не допущу.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказала я.

— Я фиксирую отказ от добровольного сотрудничества, — бесстрастно произнес куратор. — Русская Борзая, проследуйте за нами в помещение школы для продолжения внутреннего расследования.

Однако он обратился ко мне по гладиаторскому имени — значит, я еще официально не отчислена. Но определенно до этого дойдет, если я не буду выполнять его требования, формально — обоснованные и справедливые. Я положила руку на гребни Ахада, и под конвоем кураторов мы вернулись в школу. Такой неприятной эта дорога не была для меня никогда.

— Вы должны проследовать в медблок и оставаться в медицинском изоляторе до тех пор, пока вопрос об употреблении вами допинга не будет решен, — сказал куратор Салим. — Разумеется, мы не станем запирать дверь. Мы не силы правопорядка и не имеем права никого задерживать, тем более что не обвиняем вас в уголовном преступлении — только в нарушении устава школы. Однако если будет зафиксировано, что вы покинули медицинский изолятор, это будет однозначно истрактовано как признание вины и приведет к отчислению.

Я не нашла никакого основания для протеста. До чего же гладко все прошло! Эта сцена, все эти реплики — явно было заготовлено заранее, как и весьма своевременное, но совершенно при этом недоказуемое вмешательство телекинетика.

Нас с Ахадом оставили в небольшой палате на одну койку с автоматической системой доставки еды и отдельным санузлом. Я уже бывала здесь дважды — после травмы колена на тренировке и когда у меня поднялась температура. По счастью, тогда инфекция прошла за два дня. Теперь же я была полностью здорова — если не считать небольшого ушиба кисти правой руки. Но, кажется, на этот раз положение было намного более серьезным.

— Похоже, влипли мы с тобой, дружище, — сказала я Ахаду.

Горгон фыркнул и улегся на полу, положив морду на лапы.

Однако кое в чем нам повезло. До испытания еще целых два дня — за это время медики успеют провести анализы. Иначе, конечно, дело бы пахло жареным. Пропустить испытание означает упасть в лучшем случае в середину рейтинга, а то и в нижнюю треть. А значит — не видать нам с Ахадом не только Семерки, но даже и Десятки. Но мы ничего дурного не делали. Сейчас врачи и кураторы во всем разберутся.

Ахад посмотрел на меня скептически, но ничего не сказал. Впрочем, он вообще не умел говорить — однако взгляд его был красноречивее слов.

Медики явились довольно быстро, и от следующих двух часов у меня осталось ощущение, что меня разобрали на анализы практически целиком. Просвечивали знакомыми и незнакомыми мне аппаратами. Битый час заставляли выполнять упражнения, замеряя скорость реакции, режим дыхания и работу мышц. Ну и, разумеется, множество раз изъяли из моего тела образцы наполняющих его жидкостей. Ахад нервничал — он рычал каждый раз, когда ко мне приближались с очередной иглой, и успокаивался, только когда я клала руку ему на голову. Я старалась относиться к происходящему философски. В конце концов, Арена имеет право контролировать состояние своих бойцов, чтобы не допускать нечестных побед из-за применения препаратов. Но почему заподозрили именно меня? И именно за два дня до испытания?

Я очень надеялась, что придет Илюха и как-то разрешит эту ситуацию. В конце концов, это ведь он впутал меня во всю эту историю с палаткой и коктейлями. Он мог бы взять на себя ответственность — если не как друг и сослуживец по Тайному приказу, то, черт побери, хотя бы как мой учитель. Но после того, как врачи оставили меня в покое, никто больше не приходил. Нам с Ахадом доставили ужин на больничном лифте, чуть позже он же привез смену белья из прачечной — но больше ничего не произошло.

Я с ненавистью таращилась на дверь. В каком-то смысле было бы легче, будь она заперта — тогда я могла бы сломать замок, чтобы освободиться и разобраться в ситуации. Но дверь оставалась даже не захлопнутой плотно. Я могла в любую минуту выйти в коридор медицинского отсека, а потом — за ворота школы. Ничто меня здесь не удерживало, кроме стремления продолжить гладиаторскую карьеру. Месяцы упорных занятий, первое место в своей группе, второе в общем рейтинге — как же жаль было бы все это потерять!

Ночь я провела почти без сна на больничной койке. Вообще-то это была нормальная кровать с ортопедическим матрасом, застеленная чистым и даже, кажется, новым бельем — но ощущения были такие, словно ее усыпали колючим песком из аномалии «Стеклянный ад». Задремать удалось только под утро. Странно, но снился мне Илюха — не тот ланиста, которого я видела каждый день на занятиях, и не тот парень, с которым мы наматывали на колеса километры дорог Глубинной Африки. Нет, мне снился фантом, с которым я говорила на испытании воли — только теперь пистолеты были не у меня, а у него. Это он стрелял в мою кисть, сжимающую стакан, а потом — с двух рук, в середину груди и в лицо. А ведь прежде я была так уверена, что знаю душу своего мужчины… Ни в чем больше не была уверена, не знала, что будет завтра — в него одного я только и верила. Неужели я ошиблась в единственном человеке, которому доверяю и которого, несмотря ни на что, до сих пор люблю?

В обычное время прибыл завтрак, но я не смогла впихнуть в себя ни крошки. Даже Ахад — вот уж кто никогда не страдал от отсутствия аппетита — нехотя пожевал свой кусок мяса, но доедать не стал. От пропущенных тренировок ныли мышцы. Я попыталась выполнить на пятачке возле кровати простейшее упражнение с использованием только собственного веса, но постоянно сбивалась с дыхания и ритма.

Куратор Салим заявился около десяти утра.

— Русская Борзая, я обязан известить вас, что анализы, полученные в результате медицинского исследования, отправлены в Рабат, в Центральный институт клинической медицины Магриба.