Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 75

Она приехала в Адеград, потому как в Фигово работка ей не светила. Нормальная работка. Впрочем, нормальная работка не светила ей и в Адеграде, но здесь была я. Скрепя сердце, я кинулась помогать младшей сестрице, смотревшей на меня с восхищённым осуждением — особенно после разговора о том, что ещё не дошло до провинции. Через несколько дней после приезда я устроила сестрицу в Муниципальный центр эвтаназии — санитаркой, по великому блату. Эвтаназию делали всем желающим, боявшимся заменить старый ливер нутра на новый (чтобы всегда быть в отличной форме и не менять тело). Сестрице не приходилось делать самой ничего такого, что обожгло бы её, так скажем, не рожавшую душу. Я обещала сестрице найти место получше — как только, так сразу. В любом случае она должна была быть довольна — ведь в Фигово она получала раз в пять меньше.

Я же чувствовала себя плохо. То ли ливер последнего Предмета не подошёл мне по группе риска, то ли вероятность приживания оболочки души оказалась слишком низкой за счёт повышенной чувствительности этого экземпляра… Чёрт его знает: меня плющило, а ещё я старела. Сестрица смотрела с сожалением и укоризной: «Зачем купила его? Зачем взяла грех на аниму? Думаешь, всё продаётся?» — «Да, девочка моя, всё продаётся», — не уступала я, продолжая стареть. — «Если б в Адеграде не было нутряных рынков, ты бы…» — «Если б в Адеграде не было нутряных рынков, не было бы Адеграда, а ты получала бы в Фигово ровно столько, сколько стоят в месяц коммунальные платежи за твою халупу» — «Но ведь живут же…» — «Они везде живут. Но ты ведь не хочешь как они?» — «Не хочу», — сестрица плакала, разглядывая мои морщины и уродливые пигментные пятна. Действительно, субстанция нутра Того Предмета — Моего Предмета Первой Необходимости — никак не хотела приживаться. И вот он, результат: ещё недавно мне было тридцать, а потом — сразу — гусиные лапки, лёгкая седина; а потом — сразу — седина, гусиные лапки; кожа, волосы, зубы; бессонница, глаза, мигрень; ноги, шея, спина… В девяносто два, скрюченная колесом, я напоминала хиппующую бабу-ягиню. Сестрица всё плакала и просила меня покаяться, но я не могла каяться, к тому же, б о ж к и у нас были разные.

Продолжая работать в Центре эвтаназии, сестрица тем не менее искренне не понимала, как можно продавать нутро. Наконец, не выдержав, она сказала мне — беззубой, почти оглохшей и ослепшей: «Пойду в подвал. Я знаю, что делать». Могла ли я, карга, её удержать? Я знала только то, что знала: имплантат не прижился. Один процент из ста: бывает. Ничего удивительного, что это произошло именно со мной. У меня ведь очень больное нутро, очень. А какое оно могло быть после того, как меня выродили?

Я слышала, как скрипнула подвальная дверь и как сестрица споткнулась о полено. И ещё. Ещё. Я заткнула уши. Мне не хотелось… И ещё. «Божок-божок, мне купи пирожок, пойдём мы на лужок…» — вспомнилось детская считалочка: глупый, глупый, глупый ум!

Как ни странно, она притащила наружу именно то самое дерево. Разумеется, мой Буратинка, мой неудачный имплантат, мой Одушевлённый Предмет Первой Необходимости, дурно пах. Пах так, что пришлось зажать нос. Это не помогло делу: пересилив отвращение, я подошла к тому, что продавалось когда-то на нутряном рынке толстым торговцем с оттопыренными ушами.

— Э-эй! — позвала я Предмет. — Э-эй-эй! — он отозвался не сразу: сначала слабым скрипом, потом негромким всхлипом, затем гулким воплем, прорезавшимся из того самого нутра, которое я когда-то из него вынула.

«Привет, старуха!» — «Привет, труп!» — превозмогая отвращение, я подошла к бывшему Предмету совсем близко. Я знала: если отдам ему назад то, что забрала недавно, всё будет тип-топ — так, по крайней мере, сказал торговец… Но захочет ли это полено снова становиться имплантатом? И как убедить? Как убедить в том, что дерево станет человеком, а не донором для ливера чужих душ?

Пока я думала и дряхлела, сестрица уже подошла к полену и обняла его. Кажется, она не чувствовала вони. Кажется, она не чувствовала вони. «Что ты делаешь? — крикнула я. — Зачем тебе это?»

Она ответила совершеннейшей пошлостью: «Люблю» — «Кого, сумасшедшая? Это разложившееся дерево?» — «Ты не видишь, — повысила голос сестрица. — Да ты просто ничего не видишь!» — «Чёрт дери! — заорала я. — Чёрт дери! Да неужели ты не понимаешь, что это просто о в о щ ь! Биомасса в виде полена, созданная для поддержания бесконечного существования того, что называется «анима»! Есть доноры, а есть тот, кому вливают кровь! Неужели ты не понимаешь, что его нельзя любить?» Сестрица покачала головой и произнесла на полтона ниже: «Это ты не понимаешь. Тебе сто два года, а до тебя так ничего и не дошло». — «Что до меня должно дойти, блаженная? Я знаю: я должна вернуть ему обратно то, что взяла — нутро, но и только. И только! Тогда я сдохну не сразу. Во всяком случае, не сейчас». Сестрица снова покачала головой: «Не только», — и, взвалив на себя тушку, вышла. «А что делать с ними? Что?» — крикнула я вслед, кивая на подвал, где догнивали самые разные Предметы самых разных Необходимостей. «Ничего. Их уже не спасти», — отозвалась сестрица, а я уснула: что ещё оставалось больной старухе?

…Проснувшись и подойдя к зеркалу, я удивилась: мне снова было не больше, чем в день, когда я купила свой последний Одушевлённый Предмет Первой Необходимости. Я пила кофе, вспоминая случившееся, как дурной сон. Я не могла понять, что же произошло на самом деле и куда исчезло из памяти то время, которое… «Может, ретроградная амнезия, — думала я, — когда полжизни не помнишь из-за травмы или потрясения? Но какая у меня была травма? И какое потрясение?» Я ничего не понимала.

Из ступора вывел звонок. Почтальон протянул телеграммку: сестрица приглашала на свадьбу. Я не помнила, был ли у сестрицы кто-то, подходящий на роль потенциального хасбанта. Ехать же из Адеграда в Фигово, куда вернулась сестрица, не выдержав работки в Центре эвтаназии, мне не хотелось, однако повода для отказа я не находила.

…Итак, свадебка! На сестрице был жёсткий белый накрахмаленный халат и красная шёлковая косынка. Сама же сестрица выглядела до неприличия счастливой. Несмотря на то, что приглашённых было не много, ни одного лица я так и не разглядела: только костюмы да платья, платья да костюмы, и — какая-то прозрачность везде и во всём, во всём и везде… Ну и дышалось легко очень — такого в Адеграде не бывает, просто не может быть.

Когда же я посмотрела на жениха, то поняла, что где-то его видела, только вот снова никак не могла вспомнить, где именно. Прозрачный! А между ног — здоровенный лингам из красного дерева.

— Ритуальная имитация? — спросила я.

В тот момент жених сестрицы ударил меня этой самой «ритуальной имитацией» по голове так, что мама не горюй. Сестрица же захлопала в ладоши и, взяв шприц, стала набирать в него что-то, притоптывая: «Это из эвтаназийного центра, милая! Ничего теперь не бойся, кроме сумерек! Один страшый суд в проёме пыльных окровавленных гардин! — напевала она. — Всё будет хо-ро-шо! Аффирмация!»

…И действительно — стало хорошо. Не нужно было больше жить по две столовые ложки в день ни в Адеграде, ни где бы то ни было, и ходить на нутряной рынок к толстому ушастому торговцу за предметами, с которых можно «скачать» оболочку для своей грёбаной бессмертной души.

баллада

[ЧИСТОЕ ИСКУССТВО / NATURALEZA MUERTA]

«Этот ливень… Забудешь ли ливень-то? И это забудешь, ну а пока…» — он потёр виски; господи, когда ж это было, да и было ли? Какое-то там мая, гром, гроза, и он, в белых брюках, в шёлковой чёрной рубашке (странно, от сих до сих — помнит), спешит, разумеется, к Ирме Р.: ч у ж о е имя, такое же ч у ж о е — Теодоровна — и отчество: что немцу хорошо — то русскому смерть, смерть, ей-ей: освободившись, он знает наверняка, и нечего о том, не-че-го!