Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты, стр. 71
Agnus Dei
[БЕЛЫЙ]
Она приходит вся такая воздушная, в длинных сапогах, с куантро.
Она любит воздух, всё такое длинное и куантро, ну да, а ещё — книжечки: она — журналист, критик, что там ещё в этих «узких» бывает? — старо-то как мир, вот и поднимаю, вот и опрокидываю рюмку, и все — поднимают и опрокидывают: пятница, вечер, «я обещал ей пурпур и лилии…», за окном и в зрачках минус тридцать — бежать из белкового карцера некуда, тс-с.
Лина, вся такая Лина Нильсон — назовём так, — да, пусть так, вполне себе псевдонимец: под воздух, под куантро, подо всё длинное: аккурат. «А потом, когда мы были в Италии…» — темы для разговоров, о-о, эти темы для разговоров: гондолы и шопинг, виски, выпитые в клозете перед — «Удачного полёта!» — полётом: много чего можно рассказать «о себе», на себя нисколько не намекнув.
Лина. Лина. Лина улыбается всем, Лину можно было б назвать и милой, ан похожая на паука татуировка портит картину: отворачиваюсь — всё хорошо, но что-то будто б не так. Решаю не думать — просто смотрю на то, как дают Лине книги и книжечки, книжицы и книжонки — она не отказывается и от книжулек: Лина ест всё, «глянцевый форм» ей не так чтоб претит. Лина — полезный контакт, Лина обещает рецензии и — «…ах, братцы, уже на донышке!» — щёлкает зажигалкой.
Лина курит, неспешно смакуя мои индийские «бидис»: крепковато, но в целом неплохо… главное, экзотично: почему нет? Там это стоит пять рупий, забавно, что такое пять рупий, ах-ха! Петля разговора, обматываясь вокруг шеи, переходит на вечненькое-с — эМ унд Жэ — эМ унд Жэ, а как вы хотели, мороз в целом крепчал, слова и слоги закуриваются, затягиваются, переходим на «ты»: прерванный оборот, несовершенная каденция, почти по Камю: «привычка жить» суть смехотворна, очевидность не влечёт за собой очевидность.
«Мой экс, — сообщает вдруг Лина (она, как теперь говорят, глубоко подшофе, с куантро явно смешалось ещё что-то), — был биологом… ну и заводчиком. Так дома у нас настоящие анаконды водились… — выдыхает дым, разводит руками. — Просыпаешься, а над тобой — они… в аквариуме. Над кроватью, за стеклом, жили… Красавцы» — «И чем кормили?» — из праздного любопытства кто-то уточняет, и Лина уточняет тоже. Кое-кто интересуется, «так ли важно живыми цыплятами и мышами», нельзя ли использовать некий субпродукт: есть же гуманные альтернативы, etc., но Лина не слышит, выражение лица не меняется — лишь только паук всё увеличивается и увеличивается, того и гляди — вот-вот прыгнет на пол, запляшет и, окутав тончайшей сеткой, высосет её, как ту муху — третьего дня… Лина не замечает, Лина будто б его не боится: «Щеночков на Птичке брали… сама покупала… они, змеи, всех душат сначала», — взгляд блуждает и на секунду туманится.
Одной ли мне к а ж е т с я — не ослышалась? Переспрашиваю: Лина кивает. «Ну а потом — потом-то что?» — переспрашивают другие. — «Потом домой привозила, что́-что…» — теребит ворот. «Ты смотрела на то, — мы, странно, на ты, — как душили?»
Лина тушит «бидис» и направляется в туалет: её рвёт — дверь остаётся открытой.
Разговор провисает.
Облако дыма в подражание классику натягивает штаны — жмут, упс.
Понимаю: из подобного материала вышел бы преотличный рассказ.
Знаю, как можно было бы описать Лину, выходящую — сны-уж-сбываются, — невтерпёж-замуж.
«Мужчины мечты» приходят: случается.
Пусть в масках биологов.
Змеезаводчиков — или как их там?..
Да мало ли!
Как можно было б раскрыть «душевные метания героини», все её «за» и «против», все эти треклятые бесплодные искания и пресловутое о-о!диночество, все эти чёртовы «смыслы», полные одной пустоты, штурм унд дранк, bla-bla… — не забыть про умирающего попугая её, умирающей от рака, френдши… «Да у неё самой онко!» — шепчет мне кто-то на ухо: он знает её лет тысячу, он у!веряет: «Лина, на самом деле, хорошая…».
ОКей, продолжаем визуализировать текст. Вот Лина на Птичке.
Зима.
Допустим, зима: как здесь и сейчас — за окном и в зрачках.
На Лине оранжевая дублёнка и высокие сапоги. От Лины пахнет куантро и духами.
Лина ходит между рядами, приценивается.
У неё, на самом деле, добрые, очень добрые глаза: каждый хочет отдать щеночка.
«Вы уж его берегите…» — Лина кружит по Птичке долго, Лина принюхивается.
Прицеливается.
Стреляет.
Лина представляет, как они будут смотреть: у них ведь удобная, нет, правда удобная кровать.
Наверху — анаконды.
«Так рыжий или пятнистый?» — «Белый» — «Нуну, кончай разрываться, обед пролаешь! То же мне, Бим… Повезло ж, в добрые руки попался…»
В первый раз, конечно, не по себе.
Принести в дом, раздеться, лечь с ним, гладить его: «биолог» войдёт через миг, и тут-то!.. Долгий, мощный, превосходный оргазм. «Любовь есть смерть, смерть есть любовь — это цитата или ты сам придумал?»
«Берите, вот этого вот берите! — толстая тётка в фуфайке протягивает Лине тёплый комочек. — Красивый какой! А ла-асковый!..»
Паук проходит сквозь руку Лины и, передвигаясь по венам и артериями, добирается до четырёхкамерного — забавно, я вижу, как меняет оно свой цвет: раковые клетки её любви множатся, раковые клетки её любви — белого, как саван фаты, цвета.
фермата
[ТРИ ГОДА БРАКА (УСЛОВНО)]
Сначала заключили контракт. О, тогда «брак» ещё был безусловен, хотя и странен — будущий Сосед По Времени обязывался писать мне по сонету в неделю, иначе соглашение оказалось бы расторгнутым. Потом сонеты потеряли свежесть, потускнели, и я поручила Соседу акростихи — те самые, что высвечивают имя по вертикали.
До сказочных цветочков мы так и не дошли. А дети плачут — ягодки, трам-па-ра-рам!
Быть может (говорит), я плохая мать. Или не очень мать. Так себе мать. Впрочем, дети её обожают — наверное, именно потому, что «не очень» и «так себе».
Больше всего она ценит, разумеется, свободу. Ну, а «ягодки» — что с тех? Памперсы-сопли-расходы… Глазки, конечно, да, пальчики, «ма-ма» — да, да, всё она проходила, но никогда её это по-настоящему не задевало, не трогало, не трясло (её выраженьице).
— Я всегда относилась к детям как к растениям, — напоминает. — Поливала, ухаживала, чтоб не засохли; вносила удобрения во избежание рахита… Боже! За что ты дал мне их? Они спят сейчас в маленькой комнатке, даже не подозревая, насколько условны!
— Госпожа Обвиняемая, что вы можете сказать в своё оправдание?
— Я? В оправдание? Ненавижу оправдываться. Всегда ненавидела. Говорят, в этом есть бесценная доля инстинкта самосохранения. Я желаю сохраниться! — кричу Им.
— А судьи кто? — спрашивает по привычке обличающий классик.
Молчу, потупившись. Я уже не в том возрасте, чтоб…
— Чтобы что? — снова спрашивают ОНИ.
Уворачиваюсь от удара.
Мне стукнуло тогда. Стукнуло. Не важно, сколько. Важен сам факт, сам процесс стука. Застукивания. Как будто я играла с жизнькой в салочки и вот, наконец, та «осалила». Догнала, поймала за хвост, схватила за жабры. Прищемила, короче.
— А не пора ли тебе… — начала Она.
— А не пошли бы вы… — предложила я Ей, и тут же получила по башке: ой-ой-ой, ай-ай-ай!
Дама же, не привыкшая к дерзостям, разозлилась и, решив меня проучить, загнала в угол с паутиной. О, как там было темно и неприятно, бог мой! Как тоскливо, как безнадёжно!
— Хорошо ли тебе, де́вица? — поинтересовалась Дама.
— Хорошо, — выдавила я слово, словно остаток пасты из засохшего тюбика.