Вынужденно (не) в разводе (СИ), стр. 46

Кажется, я начинаю плакать, только даже этого толком не замечаю.

Все вокруг превращается в отдельные картинки.

Синие огни за окнами. Распахнутая входная дверь. Грязные ботинки на нашем полу. Медики с сумками. Ножницы, которыми разрезают Нодару рубашку. Кислородная маска. Носилки.

Потом меня кто-то спрашивает, кем я ему прихожусь, и я смотрю на человека несколько секунд, потому что вопрос кажется совершенно идиотским.

— Жена. Я его жена. Я поеду с ним.

Мне объясняют, что лучше ехать отдельно, меня должен осмотреть врач из-за беременности, а я уже начинаю злиться, потому что все вокруг почему-то разговаривают со мной, когда единственный человек, от которого мне сейчас нужны слова, лежит без сознания.

Потом приезжает полиция, и становится еще хуже.

В доме слишком много людей, слишком много голосов, вопросов, шагов.

Один из сотрудников узнает меня, смотрит на документы, потом снова на меня, и я вижу момент, когда до него доходит.

— Подождите. Вы Ольга?..

— Да. — Но по официальной информации...

— Я знаю, по какой официальной информации! — срываюсь я и сильнее прижимаю ладонь к животу.

— Я знаю, что я умерла, там уже открыто дело о… все это не важно. Меня прятали. Хотите подробности — спрашивайте потом. Пожалуйста, дайте мне поехать к мужу.

Однако вопросы продолжаются. Кто стрелял? Как Егор попал в дом? Почему я числилась погибшей? Кто организовал аварию? Где я находилась последние дни? Знала ли о происходящем? Были ли угрозы раньше?

Я отвечаю через раз, потому что в голове крутится только одно: сколько крови потерял Нодар? Почему он потерял сознание? Почему врачи ничего мне не сказали?

В какой-то момент я вообще перестаю слушать и сажусь на край дивана.

Кладу обе ладони на живот и начинаю гладить его через платье.

— Все хорошо, малыш, — шепчу, уставившись в одну точку. — Все будет хорошо. Папа обязательно выкарабкается. Слышишь? Он у нас вредный. Таких вообще ничем не возьмешь. Папа обязательно выкарабкается. — Повторяю это ребенку, а на самом деле себе, потому что другого варианта просто не существует.

В больнице меня сначала не пускают к Нодару.

Его увозят сразу, вокруг появляются врачи, какие-то бумаги, согласия, вопросы о группе крови, заболеваниях, лекарствах, а я ничего не знаю или не могу вспомнить.

Мне стыдно от того, что я его жена и понятия не имею, на какие лекарства у него может быть аллергия.

Черт. Черт. Черт…

Я сижу в коридоре, потом встаю, прохожу несколько метров, возвращаюсь, снова сажусь.

Меня осматривает врач, проверяет ребенка и говорит, что мне нельзя так нервничать.

Я смотрю на нее и даже не нахожу, что ответить. Хороший совет.

Муж лежит на операционном столе после выстрела, а я должна перестать нервничать.

Мне дают что-то разрешенное при беременности, заставляют выпить воду и снова усаживают на стул.

Я считаю двери. Плитки на полу. Буквы на табличках.

Что угодно, лишь бы не представлять, что происходит за стеной…

Потом приходит врач и начинает объяснять про кровопотерю, повреждение, операцию.

Я цепляюсь только за отдельные слова.

Операция закончена. Состояние тяжелое. Сейчас реанимация. Ближайшие часы важны.

И ни одного ответа на единственный вопрос, который меня интересует.

— Он будет жить? — спрашиваю я, глядя врачу в лицо и пытаясь понять ответ раньше, чем он заговорит. — Скажите мне просто, пожалуйста, умоляю, мой муж будет жить?

— Мы сделали все необходимое. Сейчас ему требуется наблюдение, — отвечает он, и я ненавижу эту фразу сразу же, потому что в ней нет обещания.

— Я спросила другое. Пожалуйста. Я понимаю, что вы не можете ничего гарантировать. Но у него есть шанс?

Врач кивает, что-то еще объясняет, а я слышу только: шанс есть. Все.

Мне этого хватает, чтобы снова сесть и хотя бы несколько минут дышать.

Шанс есть. Значит, Нодар воспользуется.

Он всегда пользуется всеми шансами, даже теми, которые ему никто не давал.

Он вылезал из такого дерьма, о котором нормальные люди даже знать не хотят.

Не может человек, способный устроить собственным звонком половине Москвы проблемы, взять и умереть от одного выстрела. Так ведь? Ой…

Я цепляюсь за эту глупую логику, потому что другой у меня сейчас нет.

Глава 56.

Глава 56.

* Оля *

Макс приезжает первым. Я вижу его в конце коридора и сразу встаю.

Он идет ко мне, а я несколько секунд держусь, даже собираюсь спросить, как он так быстро добрался, но стоит брату обнять меня, и меня все, я просто настолько в тумане, что перестаю совсем соображать.

Мама родная…

Я вцепляюсь в его куртку, утыкаюсь лицом ему в грудь и начинаю плакать так, что не могу вдохнуть.

— Макс, он меня закрыл... Он просто встал передо мной. Егор целился в меня, а Нодар встал передо мной и сказал стрелять в него. Я ему говорила не надо, я держала его, а он... Господи, Макс, если он умрет, я не смогу. Я ему столько всего не сказала. Мы только начали разговаривать. Он только попросил меня дать ему шанс. Я даже не сказала, что простила его. Я не успела.

Все… я в истерике, я мать его в истерике и просто не знаю, что делать и как мне быть.

Макс гладит меня по спине, что-то говорит, обещает, что Нодар справится, но я слышу брата словно через стену.

Мне сейчас ничьи обещания не помогают. Потому что Макс не знает. Врачи не знают. Никто не знает ничего…

Мама с отцом приезжают утром. Мама плачет уже тогда, когда выходит из лифта.

Наверное, в другое время я бы бросилась к ней после всего, что случилось.

После того, как она несколько дней считала меня погибшей, да и не только этой части всей этой безумной истории.

Сейчас я позволяю ей обнять себя, прижимаюсь щекой к ее плечу и чувствую ее руки у себя на спине, но даже родные объятия не могут достать до того места, где у меня неистово ноет.

Отец стоит рядом, постаревший за эти дни, смотрит на меня, потом отводит глаза.

Макс приносит кофе, мама пытается заставить меня съесть хотя бы бутерброд, отец несколько раз выходит поговорить по телефону.

Они все рядом. Я знаю, что они любят меня по своему.

Вижу, как мама следит за каждым моим движением, как Макс садится возле меня, стоит мне остаться одной, как отец разговаривает с врачами и возвращается с очередной крупицей информации.

Только их поддержка сейчас ничего не меняет.

Потому что Нодар лежит за дверью, а я хочу одного человека.

Его.

После реанимации его переводят в палату.

Мне говорят, что операция прошла так, как рассчитывали врачи, показатели позволяют перевести его дальше, и я впервые за долгое время чувствую облегчение.

Оно длится ровно до слов, что Нодар пока не пришел в сознание.

Меня пускают к нему ненадолго.

Я захожу и останавливаюсь возле двери, потому что человек на кровати совсем не похож на моего Нодара.

Мой Нодар всегда занимает собой слишком много пространства. Даже когда молчит, его невозможно не замечать.

А здесь белая простыня, трубки, повязка, приборы возле кровати и его закрытые глаза.

Я подхожу ближе, сажусь на стул и осторожно беру его за руку.

Пальцы холодные до невозможности.

Сжимаю их обеими ладонями и долго смотрю на его лицо, ожидая хоть чего-нибудь.

Движения век, вдоха поглубже или недовольной гримасы.

Может, сейчас откроет глаза и спросит, почему я реву?

Ой..

Может, скажет, что у меня тушь размазалась. Может, потребует нормальный виски вместо больничной воды.

Я согласна даже на его отвратительный характер или что-то колкое. Пусть командует врачами, пусть, блин, орет на охрану.

Пусть доводит меня до желания запустить в него подушкой.

Только пусть откроет глаза…

— Нодар, — зову я и наклоняюсь ближе, удерживая его руку возле своей щеки. — Я пришла. Слышишь? Все закончилось… Егор больше ничего нам не сделает. Я здесь, малыш тоже здесь. Мы оба целы. Ты этого хотел, да? Вот, получил и теперь твоя очередь прийти в себя и обрадовать нас.