Вынужденно (не) в разводе (СИ), стр. 35
Она торопливо замотала головой.
— Я ничего такого не делала. Мы с Егором просто...
— Просто что? — я подался вперёд, уперев локти в колени. — Просто обсуждали погоду? Ты меня за идиота держишь?
Она замолчала и снова принялась снова мять платье.
Смотрю на неё и думаю, какая же всё-таки лицемерная дрянь. Ещё недавно лезла ко мне,причем у всех на виду за общим столом намеки мне посылала глазами, а потом, когда я удостоил ее чести написать ей, типо так страстно прижималась и изображала преданность, будто кроме меня никого в мире не существует, а за спиной крутила дела с моими врагами.
Теперь сидит беременной несчастной женщиной и пытается продавить меня жалостью.
Только жалеть ее — последнее, что входило в мои планы.
— Я действительно беременна, — повторила она, — Ты можешь сколько угодно злиться, но ребёнок ни при чём.
— В то, что ты беременна, я не верю, — ответил я, и она резко вскинула голову. — Но мы это проверим. Через час сюда приедет врач. Мой врач. Он тебя осмотрит, возьмёт анализы и скажет, есть ребёнок или ты решила прикрыться животом, которого ещё нет.
Зоя побледнела так заметно, что я сразу это увидел. Вот она, нужная реакция.
— Мне не нужен никакой врач, у меня есть документы, — залепетала она и полезла рукой к сумке.
Я поднял ладонь, и один из охранников тут же шагнул ближе.
Зоя замерла, не успев расстегнуть сумку.
— Документы оставь себе. Я уже насмотрелся на бумаги, которые можно купить за час. Врач приедет сюда, и ты дождёшься его. Если беременность есть, я не причиню тебе вреда, пока ты носишь ребёнка. Ребёнок за твою херню отвечать не будет. Но ты не путай это с прощением и не думай, что беременность сделает тебя неприкосновенной навсегда. Родишь, а дальше мы вернёмся к каждому твоему поступку. И поверь мне, твоя жизнь тебе не понравится.
Она сидела бледная как побелка, прижав ладонь к животу, и эта ладонь разозлила меня ещё сильнее.
Не потому, что я хотел ей навредить.
Ребёнка, если он действительно был, я бы защищал независимо от того, кто его мать. Да и отец тоже. Тест Днк никто не отменял.
Но я слишком хорошо уже узнал Зою и понимал, что сейчас она специально показывает мне этот жест.
Напоминает мне, Нодар, мол здесь ребёнок, будь нежнее.
Только она ошиблась.
Я умел разделять одно от другого.
— Нодар, я правда не желала Оле зла, — заговорила она, уже не глядя на меня. — Я соболезную твоей потере. Я знаю, что сейчас тебе тяжело, и поэтому ты говоришь такие вещи. Возможно, позже ты поймёшь...
— Соболезнуй своему положению, — отрезал я. — Ясно? Не моей потере. Не моим чувствам. И не смей делать вид, будто понимаешь, что со мной происходит.
Зоя закрыла рот и отвернулась, но я видел, как дрогнул её подбородок.
Пусть плачет. Только слёзами здесь ничего уже не исправить.
Мне стало противно от одной мысли, что когда-то я увидел в ней женщину, с которой можно провести ночь, отвлечься от измены жены и отомстить.
Каким же слепым надо быть, чтобы не заметить всю эту фальшь? Хотя нет, я замечал. Просто не считал важным.
Она была удобной, красивой, не задавала лишних вопросов,когда я ей написал, чтобы приехала. А мне хватало этого, чтобы не разбираться, что у неё внутри. Это было не важно все. Просто подруга Оли и все.
Теперь разбирался. Теперь каждая её пауза, каждый отведённый взгляд и попытка вызвать жалость говорили больше, чем слова.
— Посмотри на меня, — приказал я.
Она не сразу, но подняла глаза.
— Ты всё расскажешь. И не потому, что я тебя прошу. У тебя два варианта. Первый — ты сейчас начинаешь говорить правду, помогаешь мне найти всех, кто участвовал, и тогда я учту это, когда придёт время решать твою судьбу. Второй — продолжаешь юлить, а мои люди поднимают каждый твой звонок, каждую поездку, каждую покупку и каждую встречу. Потом материалы уходят куда нужно, и остаток жизни ты проводишь на нарах. Беременность даст тебе отсрочку, но не свободу. Родишь под охраной, ребёнка заберут в безопасное место, а ты отправишься отвечать за всё, что натворила. И не надейся, что Егор тебя спасёт. Он сейчас занят тем, что спасает самого себя.
Она долго молчала, а потом спросила едва слышно.
— Что ты хочешь узнать первым?
Я откинулся в кресле и впервые за весь разговор почувствовал, что дело сдвинулось.
Жалости к ней не появилось. Наоборот, стало ещё более мерзко.
— Все.
Зоя сглотнула, вытерла щёку и начала говорить. А я слушал, не перебивая, хотя с каждой новой фразой убеждался только в одном: слишком многим людям я позволил подойти близко.
Больше этой ошибки не будет.
Единственный человек, которому я могу доверять. Единственный человек который для меня важен с этих пор — моя жена.
Глава 44.
Глава 44.
* Оля *
Сижу как птица в клетке и тихонько напеваю себе под нос:
— Я как птица о стекло… билась в твоё сердце…
Господи, до чего же песня в настроение.
Раньше слушала её и не понимала, чего люди так убиваются.
Ну песня и песня. А сейчас будто про меня написали.
Сижу одна в огромной квартире, где есть абсолютно всё, кроме самого главного — свободы.
Ничего нового, всегда так жила и продолжаю, как мы видим.
Еда есть, всё есть. Холодильник забит так, будто я здесь жить собираюсь ближайшие лет пять.
Фрукты, мясо, сладкое, соки, вода, даже мои любимые йогурты каким-то образом появились.
Охранник вообще, по-моему, готов с меня пылинки сдувать.
Только стоит мне лишний раз подняться с дивана, как он уже тут как тут: — Ольга, вам воды? Может, фруктов? Может, врача вызвать? Может, погулять по балкону?
Заботится так, будто я маленький ребёнок.
Только удовольствия от этого никакого нет. Вообще ничего нет. Потому что можно человека посадить хоть в золотую клетку, хоть бриллиантами её обложить, клеткой она быть не перестанет, как ни крути.
Всё это есть, а жизни нет. Самое страшное даже не в том, что выйти нельзя. Самое страшное начинается тогда, когда я беру пульт и включаю телевизор.
Стоит включить новости, как я вижу себя.
Свою фотографию. Машину. Репортажи. Слова ведущего о трагической гибели беременной супруги известного бизнесмена. И каждый раз внутри всё переворачивается.
Я машинально трогаю своё лицо, руки, живот.
Да вот же я. Живая.
Сижу на этом чёртовом диване, а по телевизору меня уже похоронили.
Господи… Да это вообще что такое? Какой-то кромешный ужас.
Настоящий криминальный мир. Какой-то боевик двухтысячных годов, не иначе.
Поддельные документы, новая жизнь, охрана, тайная квартира, мёртвая жена, которая на самом деле жива-живехонькая.
Если бы мне кто-то рассказал такую историю месяц назад, я бы сказала, что человек фильмов пересмотрел.
А теперь сама живу внутри этого фильма ужасов.
Только выключить его не получается.
А вот телевизор выключаю через пару минут. Не могу смотреть.
Не могу слышать собственную фамилию рядом со словом мол «погибла».
Потому что сразу представляю маму, Макса. И она, наверное, плачет каждую минуту. А я здесь и даже сказать им ничего не могу.
Сижу дальше. Развлечений нет. Никому не позвонить.
И ведь самое смешное, что я особо ни с кем и не общалась. Не висела часами на телефоне, не переписывалась сутками. Созвонилась с мамой, могла брату написать, иногда перекинуться парой сообщений с девчонками с универа — и всё.
Мне этого всегда хватало.
Но именно сейчас, именно в эту минуточку, когда этой возможности нет, мне хочется написать всем сразу. Вообще всем.
Хоть бывшей однокласснице, с которой пять лет не разговаривала. Хоть соседке снизу. Хоть продавщице из магазина возле дома.
Просто поговорить. Просто услышать человеческий голос… воспользоваться тем, что всегда было доступным настолько, что я даже не замечала этого.
Вот ведь человек… Пока что-то есть — не ценишь. А стоит потерять, сразу понимаешь, какое это счастье — просто набрать номер мамы и услышать её: