Вынужденно (не) в разводе (СИ), стр. 30

На его лице нет прежней силы, только какая-то усталость.

Он не смотрит на меня.

— Нодар... — снова зову я уже тише, потому что мне хочется услышать от него хоть что-нибудь человеческое, хоть одно слово, которое вернёт меня в реальность после всего этого ужаса.

Он не отвечает. Только пальцы на стакане сжимаются сильнее, а взгляд остаётся прибитым к столешнице, как зомбированный.

— Мне страшно... — выдыхаю я, прижимая ладонь к животу, и сама слышу, как беспомощно это звучит.

Он поднимает голову только после этих слов. Смотрит на меня так тяжело, что внутри всё сжимается.

— Завтра мои юристы подготовят документы, — произносит он глухо, не отводя взгляда, будто заставляет себя смотреть мне в лицо. — Тебе надо будет их подписать.

Я несколько секунд просто смотрю на него, пытаясь понять смысл сказанного.

Потом нервно улыбаюсь.

Опять договор, опять бумаги какие-то.

— Может, хватит уже с этими документами? Я столько всего за последнее время подписала, что... — начинаю я, но слова обрываются, когда он поднимает ладонь, решительно прерывая меня.

— Ты не поняла, Оль, — говорит он, и в этой короткой фразе столько боли, что я замираю раньше, чем успеваю возмутиться.

Я замолкаю.

— Это документы на развод.

Словно кто-то выбивает из-под меня стул.

Я перестаю слышать всё вокруг. Только одно слово. Развод….

Развод? Что?

— Какой... развод? — спрашиваю я, хватаясь пальцами за край стола.

— Обычный, — отвечает мой муж.

Нодар делает ещё один глоток виски и смотрит уже не на меня, а куда-то поверх моего плеча.

— Я оставляю тебе квартиру. Завтра получишь ключи. Она будет оформлена на тебя. Деньги тоже будут. Тебе хватит на полгода. Потом переведу ещё. На ребёнка, на роды, на врачей, на всё необходимое, — перечисляет он, и каждое слово режет меня без ножа.

Он перечисляет всё это таким голосом… Размеренно. Без единой запинки.

А у меня перед глазами начинает плыть кухня.

Развод? Что? Что он несет, мама…

— Нодар... — произношу я, и это уже не вопрос, а просьба остановиться, потому что ещё немного, и я просто не выдержу.

Он наконец смотрит мне прямо в глаза.

— Я тебе изменил. И изменю снова. Я тебя не люблю. Ты была мне фиктивной женой, — чеканит он.

Больно. Колко. Страшно. Я не могу поверить в услышанное.

Как он может? Зачем? Почему так больно?...

Я чувствую, как по щекам начинают течь слёзы.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я и смотрю на него сквозь слёзы, потому что не могу принять эту ложь, не могу впустить её в себя.

Это все не правда… это не так. Он не может… эта ошибка с Зоей… нет!

— Это правда, — отвечает он, пальцы снова впиваются в стакан. — ты хотела развод, ты его получишь.

— Нет, — повторяю я едва слышно.

— Оля... — произносит он, и на секунду в его голосе проступает тот самый Нодар, которого я знаю, но он тут же прячет его обратно.

— Ты меня обманываешь, — говорю я и с трудом сглатываю. — Ты сейчас обманываешь меня. Не надо врать, ты лжешь. Не надо так со мной. Нодар…

— Ты сама всё видела.

— Видела, — отвечаю я, но перед глазами уже вспыхивает кабинет УЗИ.

— Тогда почему не веришь?

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что не могу произнести ни одного обвинения.

Потому что перед глазами всплывает совсем другое. Кабинет УЗИ. Его лицо. То, как он смотрел на экран. То, как растерялся, увидев нашего малыша.

Человек, который сейчас сидит напротив меня, и тот мужчина в кабинете врача — словно два разных человека.

Зачем он так… я ведь…

— Потому что ты сейчас врёшь. Я не знаю зачем. Не знаю, что произошло за эти несколько часов. Но ты врёшь.

Он устало проводит ладонью по лицу.

—Оля, ты помнишь как я трахал твою подругу? Очнись. Глаза открой, или мне повторить всё это ещё раз? Чтобы ты наконец поверила? — спрашивает он, и я вижу, как ему самому противно от этих слов, но он всё равно добивает.

— Зачем? — спрашиваю я, чувствуя, как голос начинает срываться. — Зачем ты делаешь это сейчас? После того, что сегодня произошло? Меня чуть не увезли из собственного дома. Я думала, что больше никогда тебя не увижу. Мне страшно до сих пор. А ты сидишь и говоришь, что бросаешь меня? Что мы разводимся? Нодар... ты вообще слышишь себя?

Он молчит несколько секунд. Потом медленно отвечает:

— Ты меня не простишь, — говорит он и отводит взгляд, будто именно это для него уже решено.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, вытирая щёки ладонью.

— Потому что знаю.

— Нет. Не знаешь, — отвечаю я, и слёзы тут же появляются снова.

— Тебе будет лучше без меня, Оль. Моя жизнь не для тебя, — произносит он, закрывая глаза, и тяжело выдыхает.

— Не говори так... — прошу я.

— Это правда.

— Нет, это не правда! — срываюсь я уже громче, и мне кажется, ещё немного — и сердце просто не выдержит. — Ты просил второй шанс, а сейчас говоришь, что никогда меня не любил? Я не верю тебе. Не могу поверить.

Он снова начинает что-то говорить. Про квартиру. Про деньги. Про будущее. Про то, что так будет правильно.

Но слова перестают доходить до меня. Они растворяются где-то в шуме крови, которая стучит в висках.

Я медленно поднимаюсь со стула. Каждый шаг даётся с трудом. Мне хочется только одного.

Исчезнуть. Спрятаться. Перестать слышать всё это. Я

разворачиваюсь и иду в сторону спальни.

— Оля... — его голос догоняет меня уже в коридоре, и от этого одного своего имени, я едва не останавливаюсь.

Да уж.

— Оля, остановись, — кричит он следом, но я не оборачиваюсь.

Если сейчас посмотрю на него, то снова начну искать в его глазах того мужчину, который утром радовался нашему ребёнку.

А мне слишком больно понимать, что человек, которого я продолжаю любить, собственными руками только что разрушил последнюю надежду, за которую я так отчаянно держалась.

Хочет подготовить бумаги на развод? Пусть готовит.

Я не могу просто.

Я так устала.

Глава 40.

Глава 40.

* Нодар *

Сижу напротив телека, бухаю и жду, хотя сам не могу толком объяснить, чего именно.

Наверное, надеюсь, что в какой-то момент решение дастся легче, что второй стакан притупит память, третий заставит забыть её лицо, а потом я сумею убедить себя, что поступил правильно и другого выхода у меня не было.

Только легче не становится.

Виски обжигает горло, на экране мелькают люди, города, реклама, чужие проблемы, а я вижу перед собой Олю, которая стоит посреди кухни и смотрит на меня так, будто я вырвал из неё сердце и ещё потребовал расписаться в получении.

Я наговорил ей жути. Хероты, если честно, полнейшей.

Сам выбирал слова погрязнее, бил туда, где у неё и без меня всё кровило, говорил, что не люблю, что изменю снова, что она была для меня фиктивной женой, и видел, как с каждой фразой в её глазах гаснет вера в меня.

Но по-другому она бы не уехала.

По-другому продолжала бы спорить, доказывать, что мы можем что-то исправить, цепляться за УЗИ, за ребёнка, за мои взгляды, которые она слишком хорошо научилась читать.

Я не мог допустить, чтобы с ней случилось ещё что-то.

Вчера её уже пытались забрать из моего дома, прошли охрану, вошли внутрь, схватили беременную женщину, и всё это происходило потому, что она носит моё имя и находится рядом со мной.

Значит, кто-то знает достаточно.

А если поймут, насколько она для меня важна, следующая попытка может закончиться иначе.

Никто не должен знать, что она для меня значит, никто не должен видеть, как меня ломает один её заплаканный взгляд, никто не должен догадаться, что ради неё и ребёнка я готов отдать всё, что собирал годами.

Но сейчас… пусть она сама возненавидит меня так сильно, что никогда больше не захочет переступить порог этого дома.

Лишь бы жила.

Лишь бы однажды родила нашего сына или дочь, взяла малыша на руки и больше не вздрагивала от каждого скрипа двери.