История в афоризмах. По всемирной истории на 80 крылатых фразах, стр. 45
Заключенная в тюрьму Консьержери, одна из более двух с половиной тысяч других пленников, Мария Антуанетта, отныне «вдова Капет», производила впечатление своим благочестием, мужеством и достоинством. Окно ее тюремной камеры замуровали, а саму держали под неусыпным наблюдением. Она не могла сделать ни единого шага без присмотра. У нее уже отняли второго сына, которого после смерти его старшего брата в июне 1789 года провозгласили престолонаследником. Он умер в 1795 году, всего лишь десяти лет от роду, в тюрьме Тампль. В конце концов ее лишили и дочерей, которые единственными из членов семьи пережили революцию.
И четырнадцатого октября 1793 года прокурор Фукье-Тенвиль открыл процесс по обвинению Марии Антуанетты в контрреволюционных действиях. В темном, обшитом деревянными панелями зале суда входе почти пятнадцатичасового заседания против нее было дано множество отягчающих вину показаний. Радикальный публицист Жак Рене Эбер тоже выступал в качестве свидетеля. Он снова повторил обвинение в том, что Мария Антуанетта вступала в кровосмесительную связь со своим младшим сыном. Сегодня известно, что Мария Антуанетта передала Австрии план нападения французов. Однако тогда это было недоказуемо.
Самообладание достойно защищающейся бывшей королевы неожиданно привело даже к проявлениям симпатии со стороны публики. Тем не менее вынесение смертного приговора было неизбежно. Мария Антуанетта писала своей золовке Елизавете, которая долго сопровождала ее в неволе и сама сидела в темнице: «Только что я была приговорена, но не к позорной смерти, которой казнят только преступников, а к той, какой умер твой брат. (…) Я прошу прошения у всех, кого знаю, (…) прошения за любую обиду, которую я причинила им пусть даже неумышленно. (…) Прощай, добрая нежная сестра! (…) От всего сердца обнимаю тебя и твоих дорогих детей!» Елизавета, должно быть, так и не получила это письмо, а спустя год сама пошла на гильотину.
Через два дня после вынесения приговора, шестнадцатого октября 1793 года, в десять часов утра Мария Антуанетта поднялась в простую коляску, запряженную нетерпеливо топтавшейся черной лошадью. Руки Марии Антуанетте сковали за спиной. На ней было белое платье. Поседевшие волосы подрезали. Ее голову украшал скромный чепчик, какой обычно женщины надевали по утрам. Взгляд Марии Антуанетты казался безучастным. Но смирились ли с судьбой дух и сердце?
Весь Париж был на ногах, когда коляска подъезжала к эшафоту. Целый час ужасная процессия двигалась по булыжной мостовой площади Революции, где под ножом гильотины нашел свою смерть и муж Марии Антуанетты. Настроение толпы было неопределенным. Жажда сенсации смешивалась с жаждой мести. Находились ли среди зевак приверженцы монархии? Молодое государство было начеку. На улицах стояла тысяча жандармов. Когда коляска приблизилась к эшафоту, люди столпились настолько плотно, что дальше было не проехать. Упряжная лошадь от испуга встала на дыбы. Палач с сыном щитом встали перед Марией Антуанеттой. Казалось, она ограждена от любых случайностей. И ни разу не опустила глаза. Она взошла по лестнице деревянного помоста и остановилась перед гильотиной. Пришлось ждать четыре мучительных минуты, пока со свистом не упало лезвие. Поднятую за волосы голову предъявили толпе. И та вскричала: «Да здравствует революция!»
Эбер в своей газете «Папаша Дюшен» («Père Duchesne») дал такой комментарий: «Наконец эта проклятая голова отделена от этой проститутки! Однако нужно признать: эта падаль до конца держалась смело и дерзко». Через пол года ему самому пришлось взойти на эшафот. И он тщетно молил о том, в чем сам отказал Марии Антуанетте: о милости.
43. Революция пожирает своих детей
Пьер Виктюрньен Верньо (1753–1793)
По дороге к месту казни они пели Марсельезу — гимн французской революции. Потому что двадцать один приговоренный, как и их судьи и палачи, по-прежнему оставались революционерами. Их одного за другим взводили по лестнице к гильотине. Пьер Виктюрньен Верньо был казнен предпоследним. Уже несколько дней он носил при себе флакон с ядом Однако не воспользовался им даже перед самым обезглавливанием. Дюфриш Валазе, один из товарищей Верньо по несчастью, поступил иначе, покончив самоубийством до казни. Его труп привезли к эшафоту вместе с остальными осужденными. Верньо оголили шею. Он произнес свою последнюю фразу: «Революция — как Сатурн, она пожирает собственных детей». Потом его голову положили на плаху. И нож со свистом упал.
Имя Пьера Виктюрньена Верньо известно немногим. За пределами Франции, вероятно, лишь тем, кто интенсивно занимается французской революцией и ее действующими лицами. Даже в книгах о ней он в большинстве случаев упоминается лишь заметкой на полях и, возможно, был бы совсем забыт, если бы не произнес незадолго до казни те слова, которые снова и снова всплывают в памяти, когда новые властители после переворотов уничтожают бывших соратников. При этом Верньо был человеком неординарным. Причина того, что он едва ли удостаивается даже заметки в энциклопедии, заключается, пожалуй, в нем самом. Ибо родившийся в Лиможе Верньо был высокоодаренным человеком. Но ему недоставало честолюбия и еще больше упорства. Едва достигнув чего-то, он вновь предавался безделью.
Поддержанный ставшим позднее министром финансов Жаком Тюрго, который обратил внимание на мальчика при декламации им стихотворения и выхлопотал ему стипендию для обучения в иезуитском коллеже в Париже, сам Верньо не чувствовал в себе призвания к духовной карьере. Он оставил семинарию, даже не получив рукоположения. Его деверь, позднее в революционное время ставший бургомистром Лиможа, дал ему возможность изучать право в Бордо. Верньо сделался поверенным, затем стал секретарем председателя парламента города Бордо и, наконец, парламентским адвокатом. Он самостоятельно выиграл первый процесс, и дар его красноречия, много лет назад произведший впечатление на Тюрго, вскоре превратил привлекательного молодого человека в оратора, выступления которого никого не оставляли равнодушным.
Когда в 1789 году в Париже разразилась французская революция, охватившая всю страну, для него, как и для массы одаренных, блестящих молодых людей, пробил час взлета. Верньо был избран в общее собрание от вновь созданного департамента Жиронда. На следующий год французской революции, вселявший, пожалуй, самые большие надежды, он уже принадлежал к основателям якобинского клуба Бордо. Верньо произвел сенсацию, когда вступился за одного национального гвардейца, отказавшегося действовать против восставших крестьян, которые подожгли церковь. Речь Верньо, в которой он убедительно, патетически и наглядно изобразил страдания крестьян, увеличила его славу блестящего оратора. Ему поручили должность управляющего департаментом Жиронда и, наконец, в августе 1791 года избрали в парижское законодательное собрание.
Начиная с 1 октября 1791 года Верньо со своими друзьями из Жиронды сидел на левой стороне депутатских скамей, вскоре их стали называть «жирондистами». Сначала они принадлежали к якобинцам и вместе с ними к демократическим силам законодательного собрания. Свое название якобинцы получили от бывшего монастыря Святого Якоба, в котором они устроили резиденцию своего революционного клуба. Постепенно радикальные якобинцы, представлявшие интересы в первую очередь мелкой буржуазии, откололись от весьма умеренных жирондистов, связанных со средней буржуазией и коммерсантами.
Когда в октябре 1791 года Верньо впервые взял слово в законодательном собрании, он оставил в слушателях такое глубокое впечатление, что уже вскоре его избрали председателем собрания. Несмотря на харизму и незаурядный талант, Верньо никогда не дано было достичь того влияния, на какое его считали способным. К нехватке у него честолюбия и упорства добавились скандалы и денежные неурядицы. Фазы апатии постоянно чередовались с фазами энергичной активности, сопровождавшейся впечатляющими речами, обнаруживавшими его прекрасное образование — прежде всего глубокое знание философии и истории. В то время как революционеры еще спорили, следует ли превратить абсолютную монархию в монархию конституционную или королевскую власть нужно искоренить полностью, позиция Верньо часто оставалась неясной. И только когда король отказался снова назначать министров из числа жирондистов, Верньо потребовал его отречения от престола.