Командир Бомбардировщика (СИ), стр. 22

Поле шире, чем я его помнил.

Стоянки, машины под маскировкой, люди у них, где-то дальше блестит на солнце что-то мокрое. И работа идёт везде, и она вся не про меня.

Я это вижу с чужих рук.

Не дошёл, не доковылял, не добрался. Меня довезли, и на каждой колдобине кто-то придерживал мою ногу, чтобы её не мотнуло. И если я сейчас начну радоваться этому как победе, то сам же и запутаюсь, потому что победы тут ноль, а есть только разрешение, купленное двумя секундами на пятке.

Площадка.

Тринадцатый стоит на своём месте.

Я его не видел четверо суток и теперь разглядываю постепенно, сверху донизу, и мне неловко за эти четверо суток, будто я его бросил.

Правая сторона пустая.

Вот это бьёт сильнее всего. Там, где должен висеть мотор, теперь свет проходит насквозь, и видны стойки моторамы, и всё внутри открыто и голо.

А сам мотор лежит отдельно.

На козлах, чуть в стороне, накрытый брезентом с одного бока. Огромный, тяжёлый, чужой в этом положении. Мотор на самолёте — это часть машины. Мотор на земле — это железо.

Правый бок фюзеляжа тоже открыт.

Рваная дыра с задранной кромкой, и рядом с ней та блестящая полоса металла, которую я заметил ещё тогда, у берега, и которую с тех пор всё собирался посмотреть.

Меня устраивают так, чтобы я видел борт и мотор, и подкладывают под ногу свёрнутый ватник.

Руденко подходит сразу.

— Приехал.

— Привезли.

— Вижу, что привезли, — говорит он. — Слушай сюда, Пашка. Пока людей нет, у меня на твой борт полчаса, может, чуть больше. Всё остальное на тех, кто ночью пойдёт. Я тебе не смена, я тебе окно.

— Понял.

— Что открываем и что не открываем, решаю я. По мотору решает Васька, когда до него дойдут руки. Ты командир, ты своих ставь. За железо не берись и людям моим не указывай.

— Не буду.

— Тогда говори, что помнишь.

И вот тут начинается то, ради чего меня сюда привезли.

Я не техник. Правой детали я не назову и лезть в это не стану. Но у меня есть то, чего нет ни у кого на этом поле: я сидел за управлением, когда всё это происходило, и я помню порядок.

Порядок — вещь дорогая. Он один держит человека от красивой выдумки.

— По мотору три штуки, — говорю я. — Тяга ушла. Не разом, а как будто он её отдавал по частям. Потом дрожь с провалами, и провал приходил снова и снова, с одинаковым промежутком. И отдельно запах горелого масла, он пришёл позже и уже не уходил.

— В таком порядке?

— В таком.

Руденко смотрит на меня внимательно.

— А чего не говоришь, что там сломалось?

— А я не знаю, что там сломалось.

— Ну ты же лётчик. Лётчики всегда знают.

— Вот поэтому и не говорю, — говорю я. — Скажу тебе сейчас слово, ты его запомнишь и будешь его искать. А оно моё, придуманное. Ищи то, что найдёшь.

Он хмыкает и ничего не отвечает.

— Дальше, — говорю я. — Второе, и оно с мотором не связано.

— Ну.

— У меня в машине звенело. Под полом, под ногами, ближе к правой стороне. На эволюциях и потом на пробеге. Перекатывалось.

— Давно?

— Давно. Слышал не единожды.

— А чего молчал?

— А я не молчал. Я не проверял. И до сих пор не знаю, что это.

— И третье?

— Третье вот, — говорю я и показываю на борт. — Рваное с блестящей кромкой. Всё, что я про него знаю, я вижу отсюда.

Руденко кивает.

— Три штуки, — говорит он. — И между собой ты их не сводишь?

— Нет.

— Правильно, что не сводишь.

Он идёт к борту и трогает задранный лепесток рукой в рукавице.

— Вот такие вещи, Пашка, обычно как чинят, — говорит он. — Прижал, приклепал, покрасил, красиво. И под ним осталось всё, что было.

— Не прижимай.

— И не собирался.

Подходят мои.

Литвинов приходит с планшетом под мышкой. Тимка появляется откуда-то сбоку, вытирая руки о штаны. Федя подходит после всех, уже без ящика.

— Отнёс?

— Отнёс всё, что дали, — говорит Федя. — До конца отнёс. Теперь свободен.

Что там было в этих ящиках, он не говорит, и я не спрашиваю, и, по-моему, ему и самому неинтересно.

Руденко оглядывает троих.

— Так, — говорит он. — Работать будете при мне и только то, что скажу. Металл не трогать, инструмент мой не брать без спроса. Ясно?

— Ясно, — отвечает Литвинов за всех.

— Тогда очищайте вот здесь. Грязь, копоть — всё лишнее. Мне надо видеть металл, а не то, что на нём налипло.

И работа начинается.

Тимка лезет освобождать доступ. Федя чистит. Литвинов раскладывает всё, что снимают, в порядке и записывает в свою тетрадь, у него на листе колонки, и каждая вещь получает строку, и это старый штурман, а не сегодняшний.

Я сижу и смотрю, и командую только своими, и не лезу.

Четыре дня назад я был человеком, который сам решал, где резать и что менять. А теперь я сижу сбоку, у меня одна нога и две секунды на пятке, и вся моя польза сегодня — держать три строки врозь и не дать никому слепить из них красивую версию.

Металл выходит из-под грязи.

Кромка становится видна вся, и Руденко разглядывает её долго, наклоняя голову то так, то этак.

— Вот это уйдёт, — говорит он и ведёт пальцем по краю. — Тут металла нет, тут одни лохмотья. Это я уберу и границу поставлю.

— А дальше?

— А дальше посмотрю, что рядом и что под ним держит.

— Латка когда?

— Пашка.

— Понял. Не спрашиваю.

Теперь звон.

— Где, говоришь, перекатывалось?

Я закрываю глаза и восстанавливаю.

Не по чертежу, а по себе. Я сижу, машина в вираже, и звук идёт снизу справа, ближе к ногам, коротко, два-три удара, и замолкает. И на пробеге он же, только чаще и мельче.

— Снизу справа. Не в хвосте, ближе ко мне. Уходило вперёд и назад, значит, катается по чему-то ровному.

Руденко присаживается у борта и стучит костяшками по настилу.

— Тут у меня лючок. Открыть могу. Дальше не полезу, там надо всё раздевать, а мне некогда и незачем.

— Открой.

Он открывает.

Тимка светит.

У Тимки меняется дыхание.

— Есть! — говорит он. — Пашка, тут лежит что-то!

— Не хватай, — говорит Руденко, и Тимкина рука останавливается на полдороге.

Он сам заглядывает, светит, потом достаёт длинную отвёртку и чем-то там осторожно шевелит.

— Так. Оно не закреплено. Свободно ходит.

— Наше?

— Не наше, — говорит Руденко. — Тут ничего похожего быть не должно. Это не деталь.

И достаёт.

На ладони у него лежит стреляная гильза. Пустая, потемневшая, чуть помятая с одного бока.

Тимка смотрит на неё, открыв рот. Федя вытягивает шею.

— Вот тебе и звон, — говорит Руденко.

Я протягиваю руку, и он кладёт её мне, и она у меня в ладони лёгкая и холодная.

Ну вот.

Столько я слушал, как эта штука катается у меня под ногами, столько раз я про себя решал, что надо будет посмотреть. Оказалось, пустая гильза.

Откуда она там взялась, я не знаю.

И знать не буду. Не наша ли, чужая ли, когда попала, через какую щель прошла — ничего этого гильза не рассказывает, а сочинять я не стану. Мало ли что и когда в эту машину попадало до меня.

— Одно скажу, — говорю я вслух, скорее себе, чем им. — К мотору она отношения не имеет.

— Не имеет, — соглашается Руденко.

— И к дырке этой тоже.

— И к дырке.

— Ну и хорошо.

Тимка явно ждёт продолжения, чего-то интересного и не дожидается, и это правильно.

Одну строку я сегодня закрыл. Не разгадал — закрыл. Свободного железа под полом больше нет, звенеть больше нечему, и в списке того, чего я про свою машину не знаю, стало на одну штуку меньше.

Гильзу я отдаю Литвинову, и он заворачивает её в тряпку, кладёт к снятому и записывает строку в тетрадь.

Руденко тем временем работает у кромки.

Он убирает то, что назвал лохмотьями, потом чистит вокруг, потом смотрит на соседний металл и на то, что под ним, и трогает пальцем, и снова смотрит.

— Так, — говорит он наконец. — Вот отсюда и досюда. Это я беру в отдельную работу. Остальное вокруг пока целое на вид.