В тени рябины (СИ), стр. 24

Но Дериан не появлялся.

А в чащу Фиалка не могла войти.

Как бы она ни старалась, как бы ни стремилась прорваться сквозь деревья и увидеть дом, что-то не пускало её. Не было никакой невидимой стены, никакого барьера из шипов или пламени. Просто смутное, давящее ощущение, что она должна быть сейчас там, где она есть. А также липкое подозрение, что вернись она домой — даже во сне, — всё равно накличет беду на родных.

Поэтому Фиалка продолжала просто брести вперёд, наслаждаясь покоем.

И поэтому она не сразу осознала момент, когда проснулась.

Она лежала с закрытыми глазами и всё ещё видела внутренним взором ночную рябиновую чащу. Прохладный ветер обдувал лицо, играл с волосами, пахло луговыми травами и цветами. Как же всё-таки красиво. Тихо. Спокойно.

Тихо?

Тревога заскребла в груди острыми когтями, прорываясь к сердцу и вгрызаясь в него ледяными клыками. Почему так тихо? Каждое утро Фиалки неизменно сопровождалось шумом: с рассвета в доме и на участке кипела работа, мама погоняла папу и рабочих, папа тайком, пока Фиалка спала, использовал сельскохозяйственную технику, которую дочери запрещалось даже касаться. По дому носились братья, которые, только учуяв, что сестра проснулась, должны были ввалиться к ней в комнату, рухнуть на кровать и устроить крикливую свалку.

Но сейчас стояла тишина. Мёртвая тишина. Как в домах, в которых никто не живёт.

— Мама! — Фиалка резко вскочила в кровати, хватая ртом воздух, и дико заозиралась, ища своих родных.

Сердце клокотало в груди, готовое вырваться наружу, но быстро успокоилось, когда память услужливо подсунула картинку: её спасение благородным фэйри Дерианом от боггартов. Она находилась не у себя дома, а во Дворце Лета.

Фиалка плохо помнила, как её привели в эту комнату. В ту ночь она не понимала, как устала, пока Риринэль силком не заставила её раздеться, умыться и лечь в постель. Едва голова Фиалки коснулась подушки, она провалилась в темноту.

И только сейчас, оглядываясь, Фиалка осознала, что позволила незнакомой девочке увидеть себя обнажённой, а затем надеть на себя тончайшую ночную рубашку. Та хоть и уходила под горло, достигала колен и имела длинные рукава до самых кистей, но просвечивала так беззастенчиво, будто и не пыталась ничего скрывать.

Как же стыдно.

Фиалка сильнее укуталась в одеяло, вдыхая мягкий медовый аромат, которым в этом Дворце, казалось, пропиталось всё. И только сейчас, отдохнув и оставшись наконец в одиночестве, позволила себе осмотреть свои покои.

Не зря Дериан назвал их «золотыми».

Она лежала на кровати, которая могла бы вместить всю её семью — с балдахином из золотистой ткани, спадающей волнами; с резными столбиками, на которых танцевали вырезанные из дерева фэйри и звери. Простыни были вытканы из чего-то невесомого, похожего на шёлк, но гораздо более гладкого. Одеяло, укрывавшее её до подбородка, оказалось расшито серебряными нитями. И спросонья Фиалке казалось, что узоры шевелятся.

Она несколько раз проморгалась, пытаясь смахнуть обман зрения, но узоры продолжали двигаться. Медленно, почти незаметно. Нити переплетались прямо на глазах, меняя штрихи так, что казалось фигуры не танцуют, а плывут. Это было так волшебно, что Фиалка не сразу смогла оторвать взгляд. Она откинула одеяло аккуратно, чтобы не потревожить ни один рисунок. Вдруг они живые.

Фиалка села, опуская ступни на пол, и пальцы утонули в высоком, мягком ворсе ковра.

Комната выглядела огромной — больше, чем весь первый этаж их дома. Высокие стены из белого с золотом камня уходили далеко вверх, теряясь где-то в вышине, и только когда Фиалка подняла голову, заметила, что потолка нет… Она испуганно приоткрыла рот, разглядывая то же незнакомое ночное небо, какое видела, пока Дериан вёз её ко Дворцу. Неужели она спала под открытым небом? Или это иллюзия?

Вся мебель в комнате была золотой — от рамы огромного зеркала напротив кровати, от которого Фиалка старательно отводила взгляд, стесняясь своего вида в прозрачной ночнушке, до огромного платяного шкафа, чьи створки украшала тонкая резьба. Даже окна были занавешены золотыми плотными шторами, сквозь которые едва пробивался свет. Освещали же комнату расставленные в огромном множестве свечи, горевшие тем же странным застывшим огнём, будто они были ненастоящими, а лишь красивой имитацией, за которой прятались обычные лампочки.

И повсюду были цветы. Живые, настоящие, растущие прямо из стен, из пола, из балдахина. Они свисали гроздьями, обвивали колонны, распускались на подоконниках, переплетались с золотом резьбы. Воздух был наполнен их лёгким сладким ароматом, сразу навевающим воспоминания о лете.

— С пробуждением, леди.

Фиалка вздрогнула и резко обернулась на голос.

Там, где только что никого не было — она же только что смотрела на этот столик у кровати, разглядывая цветы в вазе, — стояли, сложив руки перед собой, три служанки. Фэйри. Об этом напоминали не столько их длинные заострённые уши, торчащие из-под кружевных чепчиков, сколько сама их нечеловеческая красота. Фиалка так и застыла с приоткрытым в испуге ртом, разглядывая их.

У одной были тёмные, как вороново крыло, волосы, собранные в высокий хвост, и карие глаза, смотревшие с ленивым превосходством. Вторая — светловолосая, с толстыми и короткими косичками, в которые были вплетены живые цветы, и веснушками, рассыпанными по носу. Третья — рыжая, с кудрями, выбивающимися из пучка на плечи, и янтарными глазами.

На внимание Фиалки каждая склонилась в лёгком поклоне. Но от Фиалки не укрылись выражения их лиц за секунду до этого. В их взглядах сквозило любопытство, как у фэйри в городе, но вместе с ним и что-то ещё… Страх? Настороженность? Опаска? Почему служанки боялись Фиалку?

— Доброе утро, — ответила Фиалка, натягивая на лицо улыбку, которой хотела растопить предрассудки по отношению к себе. Может, фэйри боятся людей?

— В Сидхе не существует утра, леди, — тихо сказала темноволосая, и в голосе её прозвучало что-то похожее на снисходительность. — Здесь всегда один свет. Но для вашего удобства мы будем считать, что сейчас утро.

Она сделала шаг вперёд, и две другие девушки синхронно шагнули следом. Фиалке показалось, или они прежде насмешливо переглянулись, когда она сказала про утро?

— Меня зовут Эйлин, — представилась темноволосая. — Лорд Эльдериан приказал нам заботиться о вас. Это Лира и Меллис.

Светловолосая, Лира, присела в глубоком реверансе — на что Эйлин закатила глаза с плохо скрытым раздражением. Рыжая Меллис просто ещё раз склонила голову, глядя на Фиалку из-под полуопущенных ресниц.

— Госпожа приказала нам помочь вам одеться и приготовиться к приёму, — продолжила Эйлин, и её губы изогнулись в улыбке, которая не коснулась глаз. — Лорд Эльдериан будет ждать вас в Большом зале.

Фиалка кивнула, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Она никогда не позволяла чужим людям одевать себя — даже Эбби только советами помогала. Но в этом мире, где всё было чужим и непонятным, она решила не нарушать установленные правила. Вдруг она оскорбит их, отказавшись? Конечно, она думала, что за неё возьмётся хотя бы привычная Риринэль, но, видимо, ту отправили по другим делам. Придётся довериться этим троим.

К тому же она понятия не имела, как подготовиться к приёму. Что надеть? Какие украшения использовать? Как накраситься? Она не знала ни местной моды, ни правил, ни табу. Было бы ужасно неловко надеть вон ту брошь на столе в виде розы, если она здесь считается, например, признаком замужней женщины. Или хуже — символом траура.

— Спасибо, — сказала она, вставая с кровати.

Взгляды служанок оценивающе скользнули по телу Фиалки, вгоняя её в краску. Она поспешно обхватила себя руками и, бормоча извинения, убежала в соседнюю ванную комнату.

Как работала здесь канализация — и была ли это классическая канализация, знакомая Фиалке по земному миру, — она не знала и знать не хотела. Она просто благодарила всех богов, каких только могла вспомнить, за тёплую воду, струящуюся из крана, и за унитаз со сливом. Маленькие радости человеческой цивилизации посреди волшебного великолепия.