В тени рябины (СИ), стр. 17
Поэтому она решила бежать прямо насквозь.
Дул холодный ветер, и она уже жалела, что не взяла с собой куртку. К тому же чаща наводила на неё ужас, внушаемый с детства и подкреплённый ночными кошмарами, где она убегала от невидимого монстра. Казалось, что между стволами нет прохода, что сама природа воздвигла эту стену, чтобы никто не мог её пересечь.
Она стояла на пороге другого мира, и ноги не слушались.
А где-то там, за этой чащей, ждал Бобби.
«Просто приходи к границе рябиновой чащи у дороги возле вашего дома. Я буду там».
Фиалка переступила с ноги на ногу. Занесла ногу, чтобы сделать первый шаг, но передумала. Ещё раз переступила. Пальцы сами собой сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ты трусиха, — прошептала она себе, и голос дрожал. — Ты всегда была трусихой. Но сегодня — нет. Сегодня ты перестанешь быть трусихой.
Она сделала шаг.
И ещё один.
Амулет на груди нагрелся. Завыл холодный ветер, взметнув листву, когда Фиалка ступила в чащу. С тихим шелестом за её спиной сомкнулись ветви, отрезая путь назад. Тьма обступила со всех сторон, густая, плотная, почти осязаемая. На секунду Фиалке показалось, что она снова в своём сне, который преследовал её столько лет. Сердце сжалось от привычного ужаса, и она уже была готова развернуться и бежать обратно, к дому, к безопасности, к дедушкиным оберегам.
Но тут услышала далёкое:
— Фиалка!
Кто-то звал её! Это Бобби! Он всё ещё ждал её!
Не давая себе больше времени на раздумья, Фиалка рванула вперёд.
Ветви цеплялись за лицо, царапали щёки, путались в волосах. Сердце гнало горячую кровь по венам, будто она и правда заболела и у неё жар. Амулет горел огнём, раскалялся добела, но она не обращала на него внимания.
«Ты создана летать», — вспомнились слова дедушки.
И вдруг ветви перестали быть враждебными. Они не царапали, а словно ласкали её, подгоняли, открывали дорогу. Она бежала, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от низко нависших ветвей, и в груди разгоралось что-то огромное, светлое, незнакомое.
Свобода.
Она никогда не чувствовала себя такой свободной.
Дыхание сбивалось, ноги начинало сводить, но Фиалка бежала дальше, наслаждаясь новыми ощущениями. Даже если вечер пройдёт не так хорошо, как планировалось, даже если Бобби уже уехал и она бежит впустую — уже за одно это новое чувство Фиалка будет благодарна судьбе. И конечно же Бобби.
Амулет на шее нагревался всё сильнее, давил на грудь, толкая назад. Он тянул Фиалку обратно, словно хотел остановить её, удержать, защитить. Она отмахивалась от жара, исходившего от него, как от назойливого насекомого.
«Я вернусь, — крутилось в её голове в такт бегу. — Просто не сейчас. Просто дай мне эту ночь».
Фиалка бежала вперёд, игнорируя жар, игнорируя предупреждение, игнорируя всё, кроме света, который уже начал пробиваться сквозь листву впереди.
Выход.
— Фиалка!
Голос Бобби стал ближе. Это точно он! Он ждал её!
Из последних сил Фиалка вылетела из чащи, как пробка из бутылки шампанского, и замерла, щурясь от лунного света.
Она оказалась не у дороги, а на поляне в стороне. Далеко слева горели уличные фонари дороги и редкие фары машин, но шум двигателя не доносился до Фиалки. Поляна серебрилась под луной, ветер трепал траву. А прямо перед Фиалкой, в тени одинокого тополя, стояла фигура.
— Бобби! — выдохнула Фиалка, и сердце её подпрыгнуло от радости.
Он стоял, прислонившись к стволу, и ждал. Он ждал её.
— Бобби, — повторила она, делая шаг вперёд. — Я пришла. Я...
— Фиалка, — отозвался он.
Улыбка дрогнула на лице Фиалки.
Она замерла, не договорив.
Это был голос не Бобби.
Она сощурилась, вглядываясь в силуэт, отлепившийся от дерева и сделавший уже пару шагов под свет луны. Вроде Бобби — та же фигура, та же ленивая поза, тот же силуэт, который она запомнила в коридоре школы.
Но…
Голову пронзила острая боль, будто кто-то вогнал раскалённую иглу прямо в висок. Фиалка застонала, схватилась за голову. В глазах зарябило и поплыло. Вдруг силуэт высокого статного юноши начал распадаться на куски, как отражение в разбитом зеркале, то собираясь обратно в человека, то складываясь в нечто совершенно иное.
Фиалка в ужасе распахнула глаза и отступила, когда фигура собралась окончательно, избавившись от любого намёка на Бобби.
Существо — а Фиалка не знала, как назвать его иначе — было высоким. Выше любого человека, даже с учётом того, что он стоял сгорбившись почти до самой земли. Бледная кожа сияла в лунном свете и казалась почти прозрачной — под ней угадывались линии тёмных вен, шевелящихся точно змеи под тонким льдом. Вытянутое хищное лицо с острыми скулами было пародией на человека. Тёмные глаза, лишённые белка и зрачка — две бездонные дыры, в которых отражалась луна. Острые уши, уходящие далеко назад. Волосы, казавшиеся гривой, — чёрные, спутанные, живущие своей собственной жизнью. И неестественно длинные конечности, которые сгибались под неестественными углами. Ничто в нём не указывало на человеческую природу.
Существо вышло на свет полностью.
И тут его горбатая спина заходила волнами, сбрасывая лохмотья одежды, и из неё выросли огромные кожистые крылья — как у летучей мыши, но больше и мрачнее. Руки удлинились ещё сильнее, так что он встал почти на четвереньки, узловатые пальцы сверкнули длинными когтями, похожими на кинжалы.
Подул ветер, и от существа донёсся запах леса, смешанный с гнилыми фруктами. Запах, который Фиалка никак не ожидала почувствовать здесь, на свободе, под луной.
— Фиалка, — повторило чудовище.
Голос больше ни капли не походил на голос Бобби. Он ломался и скрежетал, будто вместо голосовых связок у чудовища были осколки разбитого стекла, вживлённые в горло.
Чудовище шагнуло к ней.
Фиалка хотела закричать — но голос пропал. Хотела бежать — но ноги приросли к земле. Хотела закрыть глаза — но они не слушались, широко распахнутые, смотрящие на приближающуюся смерть.
Она молча и обескураженно смотрела, как огромное чудовище приближается к ней, не в силах двинуться. Чувствовала только одно: амулет на груди раскалился добела, пульсируя в такт её безумному сердцу. Амулет, призванный защитить её.
Но сможет ли он защитить её от этого?
Чудовище приблизилось вплотную. Фиалка ощутила гнилостный аромат увядших осенних листьев, смешанный с чем-то сладковатым, тошнотворным. В свете луны ей показалось, что от чудовища исходят едва различимые алые искры — как угли, тлеющие под пеплом. В его глазах она не могла прочитать ничего — ни голода, ни торжества, ни ликования.
Только пустота.
— Ты пришла, — прошептало чудовище, и шёпот обжёг лицо ледяным дыханием, от которого побежали мурашки по коже, а волосы на затылке встали дыбом. — Пойдём со мной.
Чудовище протянуло к ней свою скрюченную уродливую руку. Когти блеснули в лунном свете, обещая боль. Почти коснулось Фиалки.
Амулет разгорелся до обжигающего предела.
И тут за спиной чудовища загорелся ослепительный свет.
Глава 4.
Глава 4.
Фиалка решила, что это конец.
Как там говорят? Вся жизнь проносится перед глазами? Фиалка не часто смотрела телевизор — техника в её присутствии имела привычку умирать мучительной смертью, — но ей показалось, что за спиной чудовища включился огромный экран. Экран, на котором сейчас покажут саму Фиалку от рождения до этого самого мига, когда её разорвут на клочки когти, блеснувшие в лунном свете.
Стало даже обидно, что она не может рассмотреть единственный работающий в её присутствии экран из-за широкой фигуры монстра, заслонившей собой всё. Обидно, что её жизнь, возможно, стоила того, чтобы на неё посмотрели в последний раз, а она даже не может попрощаться с ней как следует.
Фиалка отстранилась от когтей — не чтобы увернуться, она не верила, что способна на это, — а чтобы хоть краем глаза увидеть хоть какую-то деталь того сияния.