Инженер из будущего. Книга третья (СИ), стр. 36

Третий день учений был запланирован как самый лёгкий, но именно он оказался самым нервным. Максим знал, что Жуков захочет поговорить не только о технике, но и о людях. А это означало одно: смотр личного состава.

В шесть утра личный состав сводной бригады был построен на плацу перед ангарами. Тысяча двести человек: танкисты, артиллеристы, механики, связисты, ремонтники. Все в новой полевой форме, подтянутые, выбритые. Максим лично обходил строй перед прибытием Жукова, поправлял ремни, проверял оружие. Козырев шёл рядом, сверяясь со списком.

— Нервничаешь? — спросил он.

— Нет. Просто хочу, чтобы он увидел не только машины, но и людей. Потому что машины без людей это просто груда металла.

Жуков приехал без свиты, только с адъютантом. Он медленно обошёл строй, вглядываясь в лица, иногда задавал вопросы, откуда родом, где служил, как попал в бригаду. Ответы были чёткими, как на подбор. Максим заранее проинструктировал людей: отвечать коротко, по делу, не мямлить.

После смотра Жуков попросил собрать командиров в штабном вагоне. Когда все расселись, он встал и сказал:

— Товарищи. То, что я увидел за эти три дня, превосходит всё, что я видел за тридцать лет службы. У вас есть техника, которой нет ни у кого в мире. У вас есть тактика, которая опережает время. Но самое главное это у вас есть люди. Я вижу, что они готовы воевать. И я хочу знать, — он повернулся к Максиму, — кто их учил. Кто учил вас?

Максим встал.

— Товарищ командующий. Учили нас книги. Труды Триандафиллова, Тухачевского, Иссерсона. Теория глубокой операции, которую они разработали ещё в тридцатых. Но мы пошли дальше. Мы добавили к их теории практику. И мы добавили вот что, — он положил на стол толстую папку. — Здесь проект новой организации бронетанковых войск. Танковые дивизии нового образца, с усиленной броней и артиллерией, с собственными подразделениями ПВО, с ремонтными батальонами и батальонами связи. Если мы успеем сформировать хотя бы десять таких дивизий до лета сорок первого, то мы встретим немцев во всеоружии.

Жуков взял папку, открыл, начал листать. Потом поднял глаза:

— Ты понимаешь, что это займёт годы? И что такие реформы потребуют одобрения на самом верху?

— Понимаю. Но если мы не начнём сейчас, то потом будет поздно.

В вагоне повисла тишина. Жуков долго смотрел на Максима, потом на карту, потом снова на Максима.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я беру эту папку с собой в Москву. Я доложу наркому. Я добьюсь аудиенции у Сталина, если потребуется. Но ты, Егоров, должен понимать: если твои прогнозы не сбудутся, если война не начнётся в сорок первом или если немцы пойдут другим путём, — нам обоим не сносить головы.

— Я понимаю, — ответил Максим. — Но я готов рискнуть. Потому что цена бездействия слишком высока.

Жуков кивнул и спрятал папку в портфель.э

Через час он уехал. Максим и Козырев стояли у ворот ангара и смотрели, как чёрная машина скрывается за поворотом. Солнце уже клонилось к закату, и сосны отбрасывали длинные тени на примятую гусеницами траву. Полигон, ещё утром гудевший от выстрелов и моторов, затих. Только вдалеке ремонтники продолжали возиться с техникой, да где-то на кухне гремели котлами, готовя ужин.

— Как думаешь, он сможет убедить Сталина? — спросил Козырев.

— Жуков? — Максим усмехнулся. — Жуков кого угодно убедит. Он же упрямый, как танк. Но дело не только в Сталине. Дело в системе. Если вся машина будет сопротивляться, один человек, даже такой как Жуков, ничего не изменит.

— И что тогда?

— Тогда будем менять систему. По кирпичику. Начиная отсюда, с Урала, и заканчивая Москвой. Но для этого нам нужно время. И союзники.

— А у нас есть союзники?

Максим посмотрел на запад, где за лесами и горами лежала Европа, уже охваченная пожаром войны.

— Пока нет. Но будут. Когда немцы нападут на нас, мир увидит, кто на самом деле воюет с Гитлером. И тогда нам помогут. А пока мы сами работаем.

Они развернулись и пошли обратно в ангар. Впереди были месяцы подготовки, новые учения, новые машины и новые битвы, пока ещё на картах и полигонах, но уже скоро они должны были стать реальностью. Максим знал это точно. Потому что он уже видел эту реальность однажды. И не хотел, чтобы она повторилась.

Глава 19

Возвращение и бтр

Утро 10 июня 1940 года встретило Урал прохладой и низкими облаками. Максим стоял у входа в ангар, наблюдая, как последние машины загоняют в глубь подземного хранилища. Сто двадцать танков, сорок «Катюш», двадцать САУ, триста ПТР и восемьдесят РПГ, всё это, прошедшее через горнило учений, возвращалось в свои бетонные ниши. Механики сновали между стальными махинами, проверяли гусеницы, доливали масло, смазывали стволы. Работа кипела, но без суеты, всё было отработано до автоматизма.

Козырев стоял рядом, держал в руках планшет с итоговыми цифрами. Он выглядел уставшим, но довольным. Много дней бессонных ночей, много дней нервотрёпки, дни, когда каждый выстрел, каждый манёвр, каждое слово могли стать фатальными. Но всё прошло. И прошло блестяще.

— Егоров, — сказал он, — через три часа наш поезд. Успеем собраться?

— Успеем, — ответил Максим. — Я уже всё упаковал. Только хочу проверить, как законсервировали технику.

— Да там уже проверяли.

— Всё равно проверю.

Максим прошёл вглубь ангара, где в тусклом свете ламп застыли ряды танков. Они уже были накрыты брезентом, словно заснувшие великаны. Он остановился у головной машины, того самого Т-34–85, на котором в первый день учений водитель показал чудеса маневрирования. Максим провёл рукой по холодной броне, ощущая под пальцами следы от сколов и царапин, следы боевой работы.

— Ты хорошо поработал, — сказал он тихо, как живому. — Теперь отдыхай.

Он знал, что эти танки могут понадобиться в любую минуту. Но пока они будут ждать здесь, в уральской тайге, готовые к броску на запад. Когда наступит час, они выйдут из ангаров и пойдут в бой. И тогда всё, что они сделали здесь, на учениях, станет реальностью.

В полдень они сели в поезд. Вагон был тот же, что и на пути сюда плацкартный, но с отдельным купе, где можно было отдохнуть. Козырев, обессиленный, заснул почти сразу, не раздеваясь. Максим тоже пытался закрыть глаза, но сон не шёл. Он смотрел в окно на проплывающие мимо сосны, на редкие деревеньки, на бескрайние поля, и думал о том, что сейчас делает Жуков.

Москва встретила Георгия Константиновича серым дождливым утром. Поезд прибыл на Казанский вокзал ровно в семь часов, и адъютант уже ждал на перроне, держа над головой зонт.

— Товарищ командующий, — сказал он, — вас ждут в Кремле. В десять часов. Товарищ Сталин лично будет слушать ваш доклад.

Жуков кивнул, не удивляясь. Он знал, что доклад о результатах учений на Урале не останется без внимания. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком много людей видели то, что он видел. И слишком многие теперь ждали его решения.

Он переоделся в парадную форму, привел себя в порядок и в половине десятого был у Спасских ворот. Охрана пропустила его без лишних вопросов, Жукова в Кремле знали.

В кабинете Сталина было тихо. Вождь сидел за длинным столом, курил трубку и читал какие-то бумаги. На стене висела карта Европы, испещрённая пометками. Увидев Жукова, Сталин отложил бумаги и указал на стул.

— Садитесь, товарищ Жуков. Докладывайте.

Жуков сел, положил на стол свою папку с документами. Он знал, что сейчас нельзя ни ошибиться, ни сказать лишнего. Каждое слово будет взвешено, каждое движение оценено.

— Товарищ Сталин, — начал он, — я присутствовал на учениях на Урале. Они проводились по инициативе инженера Егорова Максима Сергеевича с санкции товарища Берии.

— Знаю, — сказал Сталин. — Берия докладывал. Что вы увидели?

— Я увидел технику, которой нет ни у кого в мире. Танки Т-34–85, реактивные миномёты, самоходные установки, противотанковые ружья нового образца, а также образец РПГ, ручного противотанкового гранатомета. Всё это работает слаженно, на высокой скорости и с невиданной точностью. Учения показали, что эти машины способны прорывать оборону любой сложности и уничтожать бронетехнику противника на дистанциях, где они бессильны.