Инженер из будущего. Книга третья (СИ), стр. 33
А потом наступила тишина, такая звенящая, ватная, после шторма. Ветер медленно сносил дым в сторону. Там, где только что были укрепления, дымились рваные воронки, горела земля и торчали искореженные, словно фольга, куски металла.
Жуков долго молчал. Он смотрел на дело рук человеческих, и на его волевом, словно вырубленном из камня лице, медленно проступало какое-то детское, почти мальчишеское изумление. Он снял фуражку, вытер лоб, и Максим увидел, что у него дрожат руки. От восторга? От понимания? Или от осознания того, что какой-то безвестный Егоров со своим напарником сидят на пороховой бочке невиданной мощи?
— Это… это не может быть, — прошептал Жуков, — Это совершенно иной принцип. Это… это огненный меч. Сколько залпов вы можете дать?
— Сорок машин. По шестнадцать направляющих. Полный боекомплект на десять залпов без перезарядки, — отчеканил Максим. — Мы можем перепахать линию фронта шириной в десять километров за один час.
Жуков резко развернулся. Он смотрел не на Егорова, а сквозь него.
— Как у вас это все только получилось?
— Товарищ Жуков, — сказал Максим, — нас целая команда, целый завод, мы очень старались на благо родины.
Жуков снова повернулся к Максиму. Его взгляд был тяжелым, испытующим.
— Егоров, я много повидал на своем веку. Прожектеров и болтунов я сметаю с дороги. Но то, что я увидел сегодня это нечто. Это превосходство. Как вам удалось сохранить это в секрете? Как вам вообще удалось это создать? Ворошилов конечно говорил, что у вас перспективная техника, да я встречался с частью в заварушке против Японии, но такого и близко не ожидал.
— Интуиция и упорный труд, — ответил Максим. — И страх. Я знал, что если мы не сделаем это сейчас, то через год мы будем жечь бутылками с зажигательной смесью немецкие танки, теряя по десять наших машин за один подбитый немецкий.
Жуков вздрогнул. Это была его больная мозоль, его ночные кошмары, которые он еще никому не высказывал вслух. Слабость мехкорпусов.
— Товарищ командующий, — Максим перешел в наступление, понимая, что сейчас решается всё. — Мы должны пересмотреть всю систему организации бронетанковых войск. Это не просто новые танки. Это новая доктрина. Взаимодействие танков, штурмовиков и вот этой реактивной артиллерии. Я знаю, что вы готовите большие учения в Белоруссии. Позвольте мне показать там не просто выправку и шагистику, а вот эту работу. Мы разобьем Павлова в пух и прах на картах, а потом и на полигоне.
Жуков замер. Он смотрел на молодого инженера, который говорил с ним не как с маршалом, а как с соратником. И в этот момент восторг от мощи оружия сменился в глазах Жукова холодным стратегическим расчетом. Он понял, что Максим это не просто интендант или везучий технарь. Это ключ.
— Хорошо, — голос Жукова стал тихим и металлическим. — Учения продолжаются. Я остаюсь здесь на три дня. Вы покажете мне каждый винтик, каждый чертеж, каждую тактическую схему. А вечером жду вас у себя в вагоне. Будем говорить о будущем.
Он взял со стола кумулятивный снаряд, взвесил его на руке и усмехнулся:
— А знаешь, Егоров… Кажется, я начинаю понимать, ради чего ты живешь. И, пожалуй, я в этом с тобой.
Выйдя из ангара, Козырев с шумом выдохнул:
— Ну, кажется, проняло…
— Рано радуешься, — тихо ответил Максим, глядя вслед уходящему Жукову. — Самое сложное это не вооружить армию. Самое сложное это убедить Сталина не верить Гитлеру. Но теперь у нас есть Жуков. А это уже половина победы.
Вечером того же дня Максим и Козырев направились к штабному вагону, где остановился Жуков. Охрана у входа молча расступилась, командующий ждал. Внутри горела керосиновая лампа, на столе были разложены карты западных округов, стоял крепкий чай в жестяных кружках и тарелка с сушками. Георгий Константинович сидел в одной гимнастёрке, и выглядел уставшим, но собранным.
— Садитесь, — коротко бросил он. — Разговор будет долгим.
Максим и Козырев сели напротив. Жуков долго смотрел на карту, словно видел там не линии обороны, а контуры будущей катастрофы.
— Егоров, — начал он глухо, — ты сказал, что война начнётся следующим летом. Я хочу знать, откуда у тебя эта уверенность. Не увиливай. Говори как есть.
Максим понимал, что сейчас на карту поставлено всё. Если он скажет правду его могут счесть сумасшедшим или, хуже того, немецким шпионом. Но если он промолчит, Жуков закроется.
— Я аналитик, товарищ командующий, — ответил Максим, тщательно подбирая слова. — У меня есть доступ к некоторым данным, анализ немецкой прессы и перемещений войск. Если сложить всё вместе, картина вырисовывается ясная. Гитлер не остановится. Пакт о ненападении для него это просто клочок бумаги. Он уже захватил Польшу, Данию, Норвегию. Франция падёт в ближайшие недели, вот увидите. После этого вся мощь вермахта развернётся на восток. Им нужны наши ресурсы, наша земля. А наша армия, при всём героизме, пока не готова к такой войне на истощение.
Жуков слушал, не перебивая. Его лицо напоминало гранитную маску.
— Допустим, — произнёс он медленно. — Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь? Просто перевооружить армию этого мало. Ты сам понимаешь: у нас кадровый голод после тридцать седьмого, командиры звеньев бояться проявлять инициативу, а уставы безнадёжно устарели.
— Именно поэтому нам нужны эти учения, — Максим положил руку на карту. — Мы должны показать не просто технику, а новую тактику. Глубокие танковые рейды, массированная поддержка с воздуха, связь на всех уровнях. Если мы разгромим Павлова на манёврах, это станет сигналом для всех. Сигналом, что старая школа умерла. Что воевать шашками и тачанками больше нельзя.
Козырев, до этого молчавший, не выдержал:
— Товарищ командующий, мы сможем подготовить сводный корпус. У нас есть люди, есть техника. Дайте нам месяц и мы покажем, как должна выглядеть современная война.
Жуков встал, прошёлся по вагону. Остановился у окна, глядя в темноту, где за лесом спал его бронированный кулак.
— Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Я дам вам этот месяц. Более того, я лично приеду на учения в Белоруссию. И если вы покажете хотя бы половину того, что я видел сегодня, — он повернулся, и в его глазах блеснул опасный огонёк, — я пойду с вашим докладом к Сталину. Сам. И буду стоять на своём до конца.
Максим почувствовал, как у него пересохло в горле. Это был тот самый момент, ради которого он и затеял всю эту гонку. Жуков не просто поверил, он взял на себя ответственность.
— Но запомните, — голос командующего стал жёстким, — если вы меня подведёте, если техника встанет, а экипажи растеряются, я сотру вас в порошок. Потому что давать людям надежду, а потом отнимать её это преступление, хуже которого нет.
— Мы не подведём, — твёрдо сказал Максим. — У нас просто нет другого выхода.
Жуков долго смотрел на него, потом вдруг улыбнулся, так скупо, одними уголками губ, но в этой улыбке было что-то отеческое.
— Знаешь, Егоров, я ведь сразу понял, что ты не просто инженер. Слишком много в тебе какой-то… обречённой решимости. Словно ты уже видел всё это. Словно ты вернулся откуда-то, чтобы всё исправить.
Максим вздрогнул, но ничего не ответил. А Жуков, словно очнувшись, махнул рукой:
— Ладно, философия это дело не моё. Моё дело это воевать. Завтра продолжим испытания. А через месяц встретимся в Белоруссии. И да поможет нам всем товарищ Сталин.
Глава 18
Свершилось
Утро первого дня началось задолго до рассвета. В три часа ночи, когда над полигоном ещё висела полная луна, лагерь уже не спал. В свете прожекторов механики колдовали над двигателями, заправщики тянули шланги к бакам, а заряжающие подвозили на тележках ящики со снарядами. Уже пахло большой войной, тот самый запах большой войны, который Максим помнил по прошлой жизни и который здесь, в 1940-м, ещё мало кто знал.
Козырев лично обходил каждую машину. Он был мрачен и сосредоточен, сказались годы подготовки, бессонные ночи и нервотрёпка с наркоматом. Теперь всё должно было либо окупиться сторицей, либо обрушиться в пропасть.