Инженер из будущего. Книга третья (СИ), стр. 14

— Товарищи, — начал Максим, — Москва приняла решение о массовом производстве реактивных снарядов. Нашу документацию разослали на двадцать заводов. Мы должны быть уверены, что везде будут делать качественно.

— А если где-то напортачат? — спросил Воронцов.

— Тогда мы поедем и переделаем. Либо научим, как надо. Наша задача не дать браку пойти в армию. От этого зависят жизни людей.

— А как же наш цех? — спросил Кравченко. — Мы ведь тоже должны выпускать снаряды?

— Должны, — ответил Максим. — Но теперь нас как часть большой системы. Мы будем не единственным производителем, а одним из многих. Но зато мы останемся центром разработки. Если на каком-то заводе возникнет проблема, то её будут решать здесь.

— Так у нас КБ получается? — улыбнулся Соколов.

— Именно, — кивнул Максим. — Конструкторское бюро и центр координации.

Он подошёл к карте и обвёл пальцем несколько точек.

— Первая партия чертежей уходит в Воронеж, на завод Коминтерна. Там уже начали перестраивать цеха. Наша задача это проверить их готовность и дать рекомендации. Соколов, поедешь ты. Бери с собой пакет документации и двух помощников.

— А если они скажут, что не успевают? — спросил Соколов.

— Тогда поможешь им успеть. На месте будешь работать с их технологами, пока не запустят линию. Москва дала нам полномочия.

Соколов кивнул. В его глазах читалась решимость.

— Хорошо. Я готов.

Вечером Максим и Кравченко остались в цехе. За окнами уже стемнело, но в помещении горели лампы. Они сидели за столом, перебирая чертежи.

— Странное чувство, — сказал Кравченко, откидываясь на спинку стула. — Мы тут бились над одним образцом, а теперь он уйдёт на десятки заводов. И станет оружием, о котором никто не знает.

— Пока не знает, — поправил Максим. — Потом узнают. Когда ударят по врагу. И тогда враг поймёт, что значит советская промышленность.

— А мы?

— А мы будем делать следующее. У нас есть задел, снаряды М-13. Но нужно улучшать дальность, кучность, мощность. И делать новые типы: зажигательные, дымовые, бронебойные. И для других калибров, например, 82-мм. Работы непочатый край.

Кравченко улыбнулся.

— Вот это по-нашему.

На следующий день Соколов уехал в Воронеж. Максим провожал его на вокзале. Поезд уходил на запад, в сторону фронта, который пока ещё был далёк, но с каждым днём приближался.

— Будь осторожен, — сказал Максим. — Если что, то телеграфируй. Я приеду.

— Не беспокойтесь, товарищ Егоров, — ответил Соколов. — Я справлюсь.

Поезд тронулся. Максим стоял на перроне, смотрел вслед уходящим вагонам. В руке он держал телеграмму, только что полученную из Москвы: «Чертежи утверждены. Приступайте к массовому выпуску. Ждём результаты».

Он убрал бумагу в карман и пошёл обратно на завод. Работа только начиналась.

А в Европе всё ещё шла война, точнее собирались войска для нападения на СССР.

Глава 7

Противотанковый выбор

Максим сидел в своём кабинете уже третий час, перебирая старые папки с документами, которые Козырев принёс ещё на прошлой неделе. За окном смеркалось, и холодный октябрьский вечер опускался на заводские корпуса. На столе перед ним лежали листы, испещрённые чертежами и расчётами это был проект противотанкового ружья Рукавишникова, в будущем закрытый постановлением маршала Кулика в 1940 году. Максим откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Перед его внутренним взором поплыли картины, которые он знал не понаслышке, а из того, что когда-то читал и изучал в другой жизни, в другом времени. Статьи, мемуары, книги, всё это всплывало в памяти, как старая киноплёнка, которую крутят на проекторе. Лето 1941 года. Пехота в окопах. Танки Гудериана, катящиеся на восток. И беспомощность солдат, которые могли противопоставить броне только бутылки с горючей смесью да связки гранат.

Максим представил себя на месте того пехотинца. Узкий, наспех отрытый окоп в суглинке. Земля мелко дрожит от работы двигателей. Воздух это не воздух, а взвесь из пыли, пота и тошнотворно-сладкого запаха горелого металла. Где-то совсем рядом, лязгая траками, надвигается серый силуэт немецкого танка. И в руках связка гранат, до которых нужно ещё добросить, или бутылка с зажигательной смесью, горлышко которой заткнуто промасленной тряпкой. Он, живой человек из плоти и крови, должен подпустить эту ревущую махину на двадцать пять метров, чтобы просто попытаться что-то сделать.

Это была главная трагедия первых месяцев войны, и Максим знал это так же точно, как то, что дважды два равно четыре. Артиллерия разбита или отступает в тылы. Авиация выжжена на аэродромах. А пехота остаётся один на один со сталью. И в этом аду, в этом отчаянии, произошло то, что историки позже назовут чудом советской мобилизационной экономики, по личному приказу Сталина конструкторы получили задание создать эффективное противотанковое ружьё. Условия были жёсткими: месяц на разработку. Никаких долгих испытаний и доводок.

Максим открыл глаза и посмотрел на лежащие перед ним чертежи. Он знал, что тогда, в той истории, за дело взялись два совершенно разных конструктора: Василий Дегтярёв и Сергей Симонов. Он помнил их ружья так же хорошо, как помнил собственное имя. ПТРД и ПТРС. Два ствола, два подхода, две философии.

ПТРД Дегтярёва это была гениальная простота. Продольно-скользящий затвор, автоматическая экстракция гильзы, отдача, которая толкает ствол с затворной группой назад. Никаких лишних движений, никакого дерганья. Открытый затвор, новый патрон и снова готов к выстрелу. В этом алгоритме нечему было ломаться. ПТРД можно было чистить, нагар и грязь просто пригоршней снега или тряпкой. Зимой, в лютые морозы, когда любая автоматика дубела, а смазка превращалась в клей, Дегтярёвское ружьё оставалось живым. Оно не предавало. Но у этой простоты была страшная цена это скорострельность. Всего восемь-десять выстрелов в минуту и то если повезет, а также полностью отбитое плечо. А за эти секунды танк успевает проехать двадцать метров. Это была лотерея. Ты должен был выиграть с одного выстрела.

ПТРС Симонова был другим. Идея была царской, зачем перезаряжать после каждого выстрела, если можно сделать магазин на пять патронов и заставить автоматику работать за счёт отвода пороховых газов. Это давало возможность высадить в приближающийся танк пять бронебойных пуль подряд за пятнадцать-двадцать секунд. Можно было не просто стрелять в силуэт, а вести прицельный огонь, ослеплять, кастрировать вражескую машину. На бумаге и на полигоне это выглядело как оружие победы. Но в реальности, в окопах, в грязи и холоде, ПТРС требовало от солдата маниакальной любви к чистоте и уходу. Газовый поршень, регулятор, пазы, всё это нужно было вылизывать. А чем смазывать, если нормального ружейного масла не было, а на морозе отработка густела в солидол? Или весенняя жижа, забивавшая газоотвод? ПТРС часто превращалось в мучительно неудобную однозарядную винтовку с ручным перезаряжанием.

Максим вспомнил одну историю, прочитанную в мемуарах ветерана. Тот описывал леденящую душу сцену: «Лежим с „Симоновым“. Немец прет. Первый выстрел сделал нормально, второй всё, клин. Затвор ни туда, ни сюда. Я его и ногой бил, и шомполом толкал. А толку? Пока я с ним возился, танк почти на траншею наехал. Спасибо второму номеру, который из своей „дегтяревской дубины“ ему в борт засадил и поджег». И это не единичный случай.

Максим усмехнулся. Он знал, что в той истории на вооружение приняли оба ружья, и это было правильным решением. Дегтярёв для необученной пехоты, для грязи и холода. Симонов для профессионалов, для тех, кто выжил и научился любить своё оружие. Но Максим помнил и третье имя, которое осталось в тени. Имя, которое не прогремело, но могло прогреметь. Николай Васильевич Рукавишников. Его самозарядное противотанковое ружьё было почти готово ещё в 1939 году. Прошло испытания, показало отличные результаты. Но кто-то из высоких чинов, говорят, сам маршал Кулик, посчитал, что броня у немцев будет слишком толстой и ружьё бесполезно. Проект закрыли. А потом началась война, и стало ясно, что основу немецкого парка составляют лёгкие и средние танки с бронёй в 30–40 миллиметров, которую правильный патрон пробивал насквозь. Но Рукавишникова уже забыли.