Диктатор 2 (СИ), стр. 69
Решение о серьезной «чистке» комитета было уже принято. Перестройка и последующие события слишком плохо отразились на спецслужбе. Весь тот негатив, что поразил советскую власть к концу 80-х — началу 90-х годов, сказался и на комитетчиках. Дух предпринимательства, наживы и зарабатывания денег оказался невероятно силен. Уголовные дела против офицеров КГБ, ещё недавно бывшие исключением из правил, стали обыденностью. Знаменитый девиз про «холодную голову, горячее сердце и чистые руки» теперь произносили с усмешкой и саркастическим покашливанием. Мол, времена революции давно уже прошли, и теперь настало совсем другое время и совсем другая жизнь. Великая идея о Светлом Будущем, о построении первого в мире бесклассового общества растворилась, исчезла. На смену пришел откровенный цинизм, потребительство. Работа в комитете многими теперь воспринимался не служением государству, а местом с огромными возможностями. Сюда приходили, чтобы получить доступ к благам, которые и не снились простым советским гражданам — заграничным и дефицитным товарам, спецпайкам, путевкам в страны соцлагеря.
Особенно показательным стал пример с генералом Соколовым, который некоторое время исполнял обязанности председателя КГБ после ухода по болезни Крючкова. Соколов не просто влез в политические разборки, но и оказался замешан в махинациях с распределением должностей и очередных званий. Занимаясь кадровой работой в КГБ, он занимался продвижением по службе «нужных» людей, и имел с этого очень серьезные преференции. При обыске на его квартире, а потом и на даче, даже опытные, повидавшие жизнь оперативники матерились во весь голос. Жилье главное «кадровика» ГКБ больше напоминало музей, чем жилую квартиру. На стенах висели картины-подлинники известных русских и иностранных живописцев XVI — XVIII веков, среди которых даже оказалось несколько полотен руки самого Леонарда да Винчи. По углам стояли античные статуи древнегреческих богов и героев Эллады. На специальных подставках лежали наборы с редкими древними монетами времен эпохи римских императоров. Самый настоящий сюр.
И генерал Авдеев должен был навести порядок в КГБ, вернув эту структуру к заветам Железного Феликса. Причем сделать это нужно было так, чтобы в максимально короткие сроки комитет снова стал эффективно действующей организацией, а не посмешищем, выискивающим иностранных шпионов на кухнях советских граждан.
— Насколько я знаю, он сейчас здесь, в Ленинграде. Игорь, набери ему, и предупреди, что мы скоро будем. Нам нужно поговорить.
— Сделаем, Валентин Иванович.
До знаменитого «Большого дома» на Литейном, где размещалось Ленинградское управление КГБ, они добрались быстро. Примерно пятнадцать минут, и их волга уже выезжала во внутренний двор управления. Едва Варенников вышел из машины, как дверь здания распахнулась, и на пороге возник сухонький старичок в старомодном сером костюме.
— Генерал, — совершенно спокойно кивнул он.
— Генерал, — точно также ответил ему Вареников.
Несколько мгновений шла дуэль взглядов. Наконец, генерал Авдеев усмехнулся:
— Хм, а Володька не обманул: ершистый ты больно.
Пожали друг другу руки.
— Значит, хочешь, чтобы я в этой богадельне порядок навел?
Варенников хмыкнул. Не у каждого хватит духу назвать КГБ богадельней. Видать, у старика еще много пороха в пороховницах. Под семьдесят, а живчик. Рукопожатие такое, что у молодого руку пережмет. Глаза с хитринкой. По виду, добрый дедушка. На самом же деле, Авдеев фронтовик, всю войну прошел в батальонной разведке, награжден сразу двумя «геройскими» звездами, тремя медалями «За отвагу». Мастер рукопашного боя, смело выходивший против более многочисленного противника. Такой и сейчас шороху наведет.
— Смотри, не пожалей — сюсюкаться не буду. Я ведь еще при Лаврентии Павловиче начинал. Дай срок, всю шваль из комитета разгоню, всю нечисть пересажаю. Для меня неприкасаемых не будет. Если придут за кого-то просить, то с лестницы самолично спущу, — старик оживился. Видно, что у него душа болела за все происходящее в стране. — Честно говоря, глядя на весь этот бардак, давно уже руки чесались.
— Не пожалею. У меня только одна просьба — в Ленинграде нужно присмотреть за одним человеком. Есть у меня виды на него.
«Дедушка» с готовностью кивнул. Когда глава государства говорит о просьбе, то не нужно обольщаться — это не просьба, а приказ.
— Он из ваших, месяц или два назад только ушел со службы, — продолжал Варенников. — Нужно, чтобы он вернулся на службу, и его взяли под крыло. Пусть здесь пройдет огонь и воду, по-настоящему, без скидок.
Некоторое время генерал Авдеев «пожевал губы», явно размышляя над услышанным. Но в какой-то момент просветлел, хитро улыбнулся и подмигнул — мол, я все понял, раскусил то, что ты задумал.
— Очень нужный человек? Готовишь, значит. Хорошее дело, хорошее.
Варенников неопределенно качнул головой. Как говорится, понимай, как хочешь.
— Хорошо, посмотрю на твоего орёлика, — кивнул «дедушка». — Только, смотри, так за него возьмусь, что взвоет, — глаза у него вспыхнули нехорошим огоньком. — Если сам не сбежит, то настоящего волкодава тебе сделаю…
Возвращаясь в Москву, Варенников снова и снов возвращался к этому разговору. И чем больше он думал обо всем этом, тем больше убеждался, что поступил совершено правильно. Нельзя было с третьим кандидатом в преемники встречаться открыто, и раскрывать все карты. Это могло лишь все испортить. Ведь, тот сейчас находился в довольно двусмысленной ситуации, что могло в открытую сказаться на его решениях. У него явно сохранялись личные обязательства перед мэром Санкт-Петербурга, на которые в свою очередь накладывались тесные дружеские отношения с ним и его семьей, что еще больше затрудняло прогноз ситуации. Словом, здесь не нужно было спешить, и лезть на пролом. В таких условиях действовать нужно осторожнее, не торопиться, с дальним прицелом.
— … Да, именно так, — кивнул генерал, поднимаясь на борт самолета. — Пусть для начала решит, кто он, и что ему нужно, а потом посмотрим…
Откинулся на кресло, и закрыл глаза.
— Посмотрим… потом, позже…
Мгновение, и генерал уже спал глубоким сном. Слишком непростым, слишком насыщенным оказался день.
Санкт-Петербург
Набережная Мойки, 31
Окна в кабинете закрыты, батареи огненные, не дотронуться рукой. Душно, воздух тяжелый, спертый, пропитанный запахом лекарств.
У зашторенных окон стояло кресло, в котором полулежал человек с влажным полотенцем на лбу. Рядом, не садясь в соседнее кресло, стоял еще один человек.
— … Значит, решил возвращаться, — голос у человека в кресле был слабым, намеренно дрожащим, словно он хотел вызвать к себе жалость. — После этих проклятых выборов все меня бросили. Сторонятся, как будто я изгой, отверженной. Боятся этого чертового солдафона. Думают, что он теперь меня уйдет…
С трудом выдавил из себя натуженный кашель. Застонал будто от боли.
— Кругом одни лицемеры, — продолжал он, кутаясь в теплый плед. — Только вчера телефон не замолкал, а сегодня уже молчок. Звонишь, а они не берут трубку. Оставляешь в приемной сообщение, а никто не перезванивает. Лицемеры и трусы.
Второй человек, по-прежнему, молчал, и в этом молчании остро чувствовалось виноватость, сожаление.
— Я столько для тебя сделал, а ты, значит, так со мной поступаешь… Забыл, как таксовал? Как деньги считал до зарплаты? Как дочерям одежду не на что купить было? Я тебе дал работу, должность, а ты так…
Прозвучало тяжело, нехорошо, почти. Обвинение в предательстве не прозвучало, но ощущение было именно таким.
— Вспомни, вспомни, — не унимался человек в кресле, принимая еще более страдальческий вид. — Я все для тебя и твоей семьи делал, а ты вот как со мной поступил… Все меня бросили, предали. Все.
— Я не предатель, — еле слышно произнес второй, с силой цепляясь за подоконник.
Он подался впереди и уже громко с болью в голосе повторил: