Диктатор 2 (СИ), стр. 43

Глава 20

Готов ли ты пойти до самого конца?

Москва

У серого подъезда обычной московской панельки остановились две чёрных волги с наглухо тонированными стеклами. Вышли двое крепких мужчин в гражданском. У подъезда их встречали ещё двое, похожие на первых, словно братья-близнецы, — то же плотного телосложения, такие же непроницаемые лица и сканирующие взгляды. Знающие люди скажут сразу — «работают» сотрудники из «конторы».

Они переговорили, и один из четвёрки кивнул в сторону ближайшей волги, откуда вышел подтянутый генерал.

— Валентин Иванович, Елена Тихоновна сегодня не в духе — тихо сказал один из охранников, открыв дверь в подъезд перед генералом Варенниковым. — Сегодня приезжал ваш сын с внуками. Помните, я вам напоминал, когда вы выходили из МИДа.

Генерал устало кивнул. Мол, помню, но дело есть дело, и от этого никуда не деться.

— Игорь, Лена сильно ругалась?

— Сильно, Валентин Иванович.

Варенников снова кивнул. К сожалению, ничего нельзя было поделать. Он просто не мог иначе.

— Принял, — коротко бросил он, входя в подъезд.

Поднялся на лифте на свой этаж, кивнул еще одному комитетчику у открытой двери, и переступил порог квартиры. Пахло лимонным пирогом, который супруга традиционно пекла на семейные встречи.

— Лена? — тихо позвал он, проходя в прихожую. — Это я.

В ответ тишина, верный признак, что супруга обиделась. Такое уже не раз было: она не встречала его, а садилась в своей комнате и молча листала любимую книгу — «Унесенные ветром».

— Лена, я виноват.

Валентин Иванович сел рядом, коснулся её ладони и осторожно сжал пальчики супруги. Они дернулись, и сразу же застыли.

— Опять все навалилось, — тихо проговорил он. — Опять…

Книга, лежавшая на коленях супруги, дрогнула. Изменилось дыхание. Услышала, но не ответила.

— Лена, правда, не мог. Если бы была возможность вырваться раньше, обязательно бы приехал. Служба, Лена…

Она тяжело вздохнула. Повернулась к нему, и понимающе кивнула. Супруга офицера, десятилетиями мотавшаяся по богом забытым гарнизонам, конечно же, все прекрасно понимала. Жестокое и ёмкое слово «служба» давно уже все объясняло в их жизни: и многочисленные праздники в одиночестве, и жуткую тоску по мужскому прикосновению и родному голосу.

— Знаю, — наконец, ответила она. — Володя привозил внуков. Ванечка уже совсем большенький, говорить начал. Сашенька в первый класс пошла. Настоящая егоза, ни минуты покоя.

Рассказывая о внуках, она уже и думать забыла про обиду. При этом говорила быстро, словно боялась не успеть все ему рассказать.

— … Всю квартиру обошла, все потрогала, про все фотографии расспросила, — улыбалась женщина. — Как есть, егоза… Про тебя все спрашивала. Где деда? Чего он делает? А когда придет? А есть ли у него Усы? А борода?

Теперь уже генерал улыбнулся, машинально касаясь гладко выбритого подбородка.

— Надеюсь, сказала, что нет ни усов, ни бороды? А то придется отращивать.

Он хохотнул, она улыбнулась еще шире. И казалось, все было в точности, как и тогда, когда они были еще молоды и беззаботны, и верили, что все жизненные трудности преодолимы.

Отсмеялись, замолчали, и долго смотрели друг друга в глаза. Постепенно, отзвуки прошлого исчезли, и все вернулось на круги своя. Они вновь сидели в своей квартире, а за окном завершался очередной непростой год.

— Валя, — в какой-то момент она назвала его так, когда хотела поговорить о чем-то очень важном. — Может быть хватит?

Супруга так на него посмотрела, что он сразу же все понял. Ведь, этот разговор уже начинался не раз, и не два. В первый раз это произошло в октябре 84-го, когда Варенников в качестве руководителя Группы управления Министерства обороны СССР, собирался вылететь в длительную командировку в Афганистан. «Опять первый, опять впереди? Может хватит? — в первый раз тогда спросила она. — Ты уже все и всем доказал, Валя. Теперь пришла очередь других. Почему снова ты?». Второй раз она точно также смотрела на него в апреле 86-го, когда Валентин Иванович был назначен руководителем штаба по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и готовился отбыть в г. Припять. Вновь прозвучал тот же самый вопрос: «Опять впереди всех, снова первым на амбразуру? Может хватит?».

— С августа по ноябрь я видела тебе раз десять, не больше. Про внуков я, вообще, не говорю. Уверена, они уже и забыли, как ты выглядишь. Сашенька неспроста ведь спрашивала про усы и бороду. Может хватит, Валя? Мы с тобой уже немолоды. Неужели, мы не заслужили немного человеческого счастья? Самого обычного счастья, которое есть у простого рабочего или колхозника? Почему мы не можем поехать отдыхать в санаторий в Крыму или Абхазии? Было бы здорово взять с собой на юг внучат. Почему мы не можем сходить с тобой в парк, как все нормальные люди? Знаешь, как долго я просто не гуляла по Москве? Почти четыре месяца я выхожу на улицу, словно под конвоем — двое спереди, двое позади.

Женщина вырвала свои пальцы из его руки, и тяжело задышала.

— Все это время я надеялась, Валя, ждала, молилась, что все это когда-нибудь закончится, и мы, наконец, сможем жить обычной жизнью. Но ты опять… Выборы Президента — это ведь твоя…

И вновь не нужно было ничего договаривать, и так было все понятно.

— Опять ответишь — «служба»? Но почему ты, Валя? — с таким надрывом спрашивала она, что было понятно — накипело. — Почему ты опять впереди, рвешься всех спасать?

— Почему?

Варенников переспросил тихо, едва не шепотом, отчего супруга испуганно замолчала. Его лицо скривилось, став чужим, совсем незнакомым, словно перед ней был не ее супруг, а совершенно незнакомый человек.

— Просто больше некому, Лена. Это звучит страшно, но это именно так. Я иду первым, потому что кто-то должен подать пример, кто-то должен шагнуть вперед и повести за собой остальных… Иногда мне кажется, что я последний солдат империи.

Сейчас его голос прозвучал особенно незнакомо, чуждо. Ведь, сейчас здесь перед ней сидел не ее супруг, а человек из другого времени.

— Я знаю, что причиняю тебе боль, но… не могу поступить иначе. Если я отступлю сейчас, если просто останусь в стороне и не буду ничего делать, то весь наш привычный мир рухнет. Ты мечтаешь о спокойной старости — отдыхе на юге с внуками, неспешным вечерним прогулкам в парке, шумным встречам с родными со Львова и Риги, а ничего этого больше может не быть…

Ее глаза расширились от страха. Она смотрела на него и не узнавала своего супруга. Сейчас перед ней сидел кто-то совершенно другой — жестокий, с нечеловеческой волей.

— Я не могу, и не буду стоять в стороне. Я пойду вперед, и сделаю все, что в моих силах, чтобы страна выбралась из болота…

— Господи, Валя…

Женщина всхлипнула, а после, закрыв лицо ладонями, разрыдалась. Ей было горько и страшно одновременно. Женским сердцем чуяла, что ее муж собрался взвалить на себя ношу, которая может запросто убить его.

Но она ошибалась. Генерал шел вперед, превозмогая боль, внутренние страхи и слабости. И с каждым новым шагом, который ему удавалось сделать, становилось чуть легче — на самую малость, но легче. Он видел, что все вокруг постепенно меняется, история тяжело, со скрипом, но меняет свой ход.

К очередному своему рубежу — Чрезвычайному Съезду народных депутатов СССР — страна подходила очень странной, напоминая собой давно и тяжелобольного человека, который начал принимать совершенно новое, еще толком не проверенное, экспериментальное лекарство.

С одной стороны, Союз продолжали терзать «болезни прошлого» — сильная забюрократизированность экономики, ее костность, низкая способность впитывать новации, особенно в ключевых отраслях (добывающая и обрабатывающая промышленность, автомобиле- и станкостроение и другие), определяющая ориентированность на гигантоманию (курс на строительство новых огромных заводов в промышленности, гигантских агропредприятий в сельском хозяйстве). Жесткое директивное управление экономики — наследие времен острого противостояния с западным миром — висело тяжелым грузом, не давая стране сделать качественный технологический рывок вперед. Подчиняясь пятилетним планам, страна миллионами штук выпускала устаревшие станки, «дубовые» не сгибающиеся сандалии, многотонные неэкономичные трактора, резиновые галоши и многие другие товары и изделия. Менялся спрос, изменялись приоритеты и стандарты, а на прилавки магазинов, универмагов и торговых баз прибывали миллионы штук товаров, которые уже не пользовались спросом и не соответствовали веяниям времени. Страна с упорством безумного продолжала тратить дефицитные ресурсы на то, что было мало кому нужно. Дефицитная продукция, требовавшая перестройки производств, технологических цепочек и маркетинговых подходов, напротив, оставалась на бумагах и словах, в прожектах начальников.