Диктатор 2 (СИ), стр. 35

Больше они ничего не сказали друг другу, все что нужно, было уже сказано. Крепко пожали друг другу руки, понимающе переглянулись, и разошлись.

— … Товарищ Скоков⁈ — генерал Варенников, едва оказавшись на борту самолета, сразу же взялся стал звонить по защищенной связи в штаб Прикарпатского военного округа. — Узнал?

— Конечно, узнал товарищ министр обороны! — тут же отозвался командующий Прикарпатского военного округа.

— Раз узнал — богатым мне не быть, — усмехнулся Варенников. — А я к вам в гости собрался, вот уже в самолете. Встретишь, надеюсь?

— Конечно, товарищ министр обороны! Встретим по полному разряду, даже не сомневайтесь! У нас здесь такая рыбалка, что просто…

— Ладно, Виктор Васильевич, пошутили и ладно, — нахмурился Варенников, задумчиво глядя в иллюминатор набирающего высоту самолета. — Поднимай по тревоге войска.

Недолгая заминка, и сразу же вопрос:

— Весь округ? Учения?

— Весь, весь, Виктор Васильевич, что за вопрос, — пробурчал Варенников. — Будем Советскую Украину в чувство приводить, от гнили чистить, а то потом такие сорняки пойдут, что их придется дустом травить. Понимаешь меня, генерал-полковник?

— Так точно, товарищ министр обороны, понимаю! — немедленно бодро отозвался командующий Прикарпатским военным округом. — Сорной травы здесь много, хоть косой коси.

— Вот и покосим… Хватит, поиграли в демократию, еще немного и страну бы потеряли от этих игр. Хватит! Блокируй западную границу так, чтобы ни одно гнида не убежала! И бери под контроль административные центры согласно разработанному плану. Обеспечить полную боевую готовность мобильных групп для немедленных действий. И еще… Я слышал, Виктор Васильевич, что в твоей епархии некоторые офицеры любят поговорить про незалежность Украины, про свободолюбивое казачество, — из трубки даже дыхание пропало, настолько сильно напрягся командующий Прикарпатским военным округом. — Ты приглядись к офицерам, и разберись, как только что-то найдешь. И если будут какие-то эксцессы во время операции, то с тебя строго спрошу! Понял меня?

Закончив разговор, Варенников выдохнул. Началось, и теперь уже точно ничего не отмотать назад. Если раньше он ещё мог отмахнуться от обвинения в диктаторстве, то после новых событий отрицать очевидной будет практически невозможно.

— … И что с этого? — хмыкнул генерал. — Теперь точно пан или пропал. Или я додавлю всю эту коллективную нечисть, или они меня втопчут в землю. Да, именно так.

Произнёс это, и на душе полегчало. Раньше так тоже бывало. Пока перед какой-то непростой операцией сам себе четко не скажет правду, никогда не отпускало, все время под ложечкой тянуло. Такая особенность психики — признавать все, и хорошее, и плохое, и ужасное.

— Разберемся… Со всем разберемся… И со всеми…

Варенников прекрасно понимал, что затеял не просто опасное дело, а сверхопасное дело. По-настоящему бороться с национализмом и под это дело перестраивать национальную политику, национальное устройство означало замахнуться на самые основы Советского государства. Но он твердо понимал и другое — если всё это оставить без изменения, то через какое-то время все вернется на круги своя только с ещё большей силой. Таков закон развития — все возвращается, пусть и в видоизменённом виде. Варенников помнил, во что в самое короткое время в его времени превращались самые безобидные с виду идеи и планы. Прекрасная идея взращивания национальной элиты в республиках превращалась в планы по коренизации управленческих кадров, и оборачивалась настоящим абсурдом с точки зрения управления. На должности в органах власти устанавливались самые настоящие квоты по национальному признаку. Бред же, жуткий бред! Получается, нужно быть человек определенной национальности, чтобы попасть на должность в орган власти, поступить в хороший вуз, претендовать на премию и т.д. и т.п. Построили местничество на новый лад, только в еще более уродливой форме. Если раньше кичились знатностью своих предков, то теперь их принадлежностью к определенной национальности.

— И главное, ведь все сами это сделали, с улыбкой, с добрыми пожеланиями и целями, — кривился он, вновь вспоминая свое прошлое, которое, к счастью, так и не стало его будущим. — Это же какой-то мазохизм в его жуткой самой извращенной форме, который и не снился откровенным уродам и убийцам.

Сами развивали республики, отказывая себе во всем. Центр страны в разрухе, без дорог, без газа, без работы, а на окраины Союза шли эшелоны с товарами, продовольствием, строились современные заводы, медицинские центры, помпезные университеты, целые новые города. Средняя Азия, а особенно Прибалтика получали громадные дотации, которые позволяли уже сейчас жить при том самом социализме, о котором громко вещали с всех громкоговорителей. В Латвии, Литве, Эстонии создавали самые современные производства, наукограды, а на исконных территориях империи, ее историческом, культурном ядре, загибались старинные города, пустели села и деревни. Постреволюционная романтика, наивная вера в единое будущее, управленческая недальновидность и откровенная глупость привели к тому, что империя последовательно и тщательно ослабляла сама себя, напрочь забыв уроки истории. В итоге мы пришли к тому, к чему пришли.

— Зато наши друзья — недруги на западе всей этой чушью не заморачивались, — горько усмехнулся генерал. — С чувством, с толком, с расстановкой, да и с наслаждением столетиями резали, насиловали, грабили весь мир — сотни стран по всей планете. Эти просвещенные господа-демократы, которые так любят поучать остальных, первыми придумали концентрационные лагеря, первыми создали и применили оружие массового поражения, и гордятся этим! А мы⁈

Варенников чувствовал, как ком подступал к горлу. На кануне судьбоносных перемен сложно сохранить спокойствие даже такому человеку, как он. Эмоции, которые всегда были под жестким контролем, внезапно вырвались наружу.

— А мы спасаем всех и каждого, за исключением своих… При Александре Третьем щедро полили кровью русских солдат Балканы, освобождая болгар от турецкого ига. А в итоге болгары две мировые войны с упоением воевали против нас. При Николае Втором по какой-то глупейшей причине ввязались в Первую мировую войну. Зачем⁈ Ради кого легли в землю миллионы мужиков⁈ Опять ради болгар, ради французов? Что же у нас за правители такие? Почему они своих ненавидят сильнее, чем чужих?

Конечно же, сейчас глупо все это вспоминать, а тем более бередить душу. Но эмоции так просто не успокоить. В голове все равно прокручивались снова и снова картины другого прошлого, где бы все было устроено иначе.

— … Пусть Германия и Франция воюют хоть до умопомрачения, пока, вообще, не сотрут друг друга в ноль. А вот потом могли вступить мы… Проливы, Константинополь, европейские столицы легли бы…

В какой-то момент он махнул рукой.

— Все отвел душу, и хватит, — сказал, как отрезал он. — Хватит сопли жевать. Теперь все будет по-другому.

Дополнение / уточнение

Дело, которое предстояло сделать, было невероятно сложным, и не только практически, но и теоретически. Ведь, сами основы Советского государства строились на концепции национально-государственного строительства. СССР было социалистической федерацией, то есть фактически образованием национальных государственных образований с правом на выход из состава Федерации. Последнее, как показало время, оказалось огромной ошибкой большевистских теоретиков, дав в руки будущих националистов прекрасный инструмент для дестабилизации большой страны.

Национально-государственный подход пронизывал многие сферы государственного устройства — образование, управление, искусство, культура и др., работая скорее на разделение, чем на объединение. Единственным реальным объединяющим фактором долгое время в СССР оставалась коммунистическая партия, которая жестко контролировала все уровни государственного управления, и тем самым не давала огромной и очень разной стране оставаться единой и неделимой. Но, как только власть коммунистической партии в конце 80-х — начале 90-х гг. зашаталась, ослабла, потеряла авторитет, то все и посыпалось. Больше такого никак нельзя было допустить.